http://forumfiles.ru/files/0001/31/13/43786.css
http://forumfiles.ru/files/0001/31/13/33187.css

~ Альмарен ~

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ~ Альмарен ~ » ПРОЧИТАННЫЕ И ЗАБЫТЫЕ РУКОПИСИ » Оружием Господь избрал меня


Оружием Господь избрал меня

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Участники: Кельтазар, Миристель.
Время: порядка полутора лет назад.
Место: северо-запад Арисфея, приграничные земли близ Скалистых гор.

Сюжет: культистами был совершен дерзкий налёт на земли эльфов, завершившийся небольшим сожженным поселением и оскверненным святилищем Играсиль. Средь местных жителей, достаточно натерпевшихся от проделок Сынов, начались волнения, которые стражи лесов, теряющиеся всякое доверие ввиду неспособности ни защитить, ни хотя бы найти темных всадников, усмирить не смогли. К счастью, сюда прибывает жрица богини, способная заново освятить место для молитв и восстановить покой. Вот только мало кто знает, что не все Сыны перешли горы, уходя в своих логова...

0

2

За два года, что Орден не проявлял себя в этих землях, эльфы и редкие местные люди расслабились, позабыли, какого это, увидеть в ночи факелы и древние, испещренные темными символами, приковывающие взгляд, знамёна из содранной с разумных кожи. Услышать лязг оружия, крики и стоны, дикий, безумный хохот незваных гостей, вкусить аромат крови и гари, которым напитывался чистый воздух.
Всё просто, едва ли как не свернуть гусю шею. Войдя в лес на закате, братья знали где будут эльфийские воины и как обойти чутких лучников, злить которых в их же собственных лесах мало кому хотелось. А к рассвету, когда следопыты пришли к пожарищу лишь вереница конских следов вела в сторону скалистых гор. В Темные земли, ещё не оправившиеся от ужасов войны, туда, где никто и никогда не сможет найти верных слуг Рилдира, воспевающих своего Спящего бога, вознося мольбы и кровавые дары. Те самые загубленные на жертвенных камнях несчастные, коим не повезло умереть сразу.

Но мало кто знал, зачем всадники вернулись. Ведь уже едва ли не два года о них никто не слышал. Не было вестей ни о погромах, ни о жертвах, даже о сожженных на кострах нечестивцах не было ни слова. Некоторые и правда уверовали, что Орден пал во время войны пяти воинств и почитатели светлых богов могут вздохнуть спокойно...
И именно поэтому темные и пришли. Страх был сильнейших оружием, слухи обрастали всё новыми и новыми деталями, дюжина воинов превращались в дюжину сотен, сожженная деревенька в разрушенные города, а от крови убитых реки поворачивались вспять... Страх и был оружием Сынов, терпеливо взращиваемый ими, питающийся распускаемыми культистами слухами, да домыслами. И в этом страхе всё и больше слабых сердцем бежали от своих богов, готовы были преклонить колени пред вестниками слова Его. Пред цепными псами проклятого темного бога. Кельтазар знал всё это, знал лучше иных и именно потому он всё ещё не спешил покинуть Арисфей, готовясь выполнить второе поручение Совета. Пресветлая жрицы Играсиль, невинные девы, белые голубки, возвещающие о добре и мире... Что могло быть лучшим напоминанием, чем клюющий окровавленное тело этой голубки ворон? Послание о том, что лживые боги не сумеют защитить от праведной руки.

Демон следил за тем, как люди возвращались в свои дома, искали родных и близких, уставшие, полные скорби и боли. На самом деле большая часть бежала ещё в самом начале, за ними никто не гнался и позволил пережить страшную ночь наблюдая за тем, как горит их поселение. И конечно же здесь было полно воинов и съехавшихся со всей округи чужаков. Кто-то уже грозился пойти следом, иные за бесценок скупали имущество или занимались ростовщичеством, часть же просто искала способ нажиться. Взгляд серых глаз коснулся пары мужчин на краю деревеньки, что-то бурно обсуждающих. Наёмники всегда слетались в подобные места, готовясь продать свой меч подороже, играя на чувствах.
Рогатый и так уже знал, что эти стервятники останутся здесь на случай ещё одного нападения, получив солидное вознаграждение. И точно так же, как и они знал, что никто не придёт сюда второй раз. Всадники не слыли мудрецами, но и полными идиотами не являлись.
Его сапог вдавил в грязь опалённую детскую игрушку, когда порождение Рилдира проходил мимо одно из домов, возле которого ещё видны были следы потасовки и пятна спекшейся крови. Так или иначе, деревня выжила, его восстановят и всё будет как прежде, разве что ныне даже самые благие идиоты захотят держать под рукой вилы и топоры. Да засовы станут покрепче.
Но всё это было не важно, снующий меж таких же зевак колдун не искал потехи в "детище рук его", вовсе нет, он терпеливо ждал жрицу, а ещё лучше, жриц шлюхи Играсиль, верной подстилки заклеймившего свои народы в кандалы рабства Имира. И именно её кровью должна была напиться сабля, словно бы рвущаяся из ножен в окружении такого количества заблудших душ, слепых до величия Истинного бога.

+1

3

Селение встретило их пугающей пустотой.
Полусожженные и полуразрушенные здания стояли, залитые солнечным светом. Желая отвести взгляд от руин, Миристель подняла глаза к небу. Природа была постоянна, и никакое зло в мире не могло заставить солнце зайти за горизонт или скрыть свой сияющий лик за тучами.
Они шли вдоль некогда оживленных улиц; каждый в их небольшом отряде хранил молчание, не решаясь сказать ни слова. Миристель изредка оглядывалась по сторонам, желая увидеть хоть одного жителя, но, напуганные, они ушли в центр деревни, сбившись в группы. Зияющие дыры на месте окон в уцелевших домах вселяли страх в душу и вызывали перед мысленным взором картины более счастливых времен.
"Возможно, здесь..." – Миристель перевела взгляд на двухэтажное строение, наполовину сделанное из камня. Второй этаж, видимо, деревянный, пострадал при пожаре, оставив лишь каменные стены. – "...когда-то жила счастливая семья." – На окне "сидела" детская кукла, которая, благодаря каменной преграде, не сгорела в огне. Она смотрела своими неживыми глазами на проходивших мимо эльфов, и ветер трепал ее волосы-нитки. Жрица сжала губы и отвернулась, чувствуя, как в душе все больше разгорается ненависть к жестоким, омерзительным прислужникам Рилдира, которые посмели напасть на это селение.
"Рилдировы выродки", – мысленно выругалась девушка, вслух по-прежнему ничего не произнося. По мере их приближения к центру деревни кое-где стали появляться жители; они затравленно озирались, недоверчиво смотрели на отряд эльфов из-под нахмуренных бровей. Множество взглядов устремлялось на невысокую девушку в белоснежном одеянии, столь ярко выделяющемся на фоне деревни, погруженной в траур. Миристель лишь кивала жителям, приветствуя их. Она еще скажет свое слово, но не здесь и не каждому по отдельности. Она соберет селян вместе и своей уверенностью в славном будущем внушит уверенность им. Она очистит оскверненный варварами храм и вновь проведет службу; вместе они преклонят колена пред великими и мудрейшими богами, которые не могли оставить их в столь трудный час.
– Боги не забыли об этой деревушке, – произнесла Миристель – Они ниспошлют нам всем силы для противостояния мраку, – она приподняла подбородок и еще увереннее двинулась вперед. Вера всегда была ее опорой и поддержкой, занимала важнейшее и первостепенное место в душе. Жрица знала, что сделает все для того, чтобы восстановить в этом селении покой, и что ее мудрейшая покровительница не оставит Миристель в трудную минуту.
Эта деревушка стояла на самой границе и не могла быть застрахована от набегов, возведи вокруг нее хоть самую высокую стену. Но теперь, по крайней мере, жители будут готовы к обороне, если понадобится вновь защищать себя от захватчиков. С ними будет оружие, они будут более подготовлены, а самое главное, в случае очередного нашествия с ними останется ценный источник жизненных сил, который жрица принесла с собой: вера.
Впереди показались очертания храма; взволнованная, Миристель ускорила шаг. Она боялась ступать в храм, зная, что увиденное заденет ее самые светлые чувства. Боль богини, чье святилище оскорбили своим присутствием грязные слуги Рилдира, была болью самой Миристель. Девушка сжала руки в кулаки.
Наконец они достигли главной площади, посреди которой и возвышался храм. Он был сложен из камня, а потому почти не пострадал при пожаре. Его высокий силуэт был благороден; святилище сохранило силы, которые отдавало ему не одно поколение жрецов и прихожан. Эти каменные стены скрывали собой священное место, прелесть которого открывалась лишь тем, кто переступал порог храма с искренной верой в сердце. Миристель благоговейно замерла, а затем медленно прошла к храму. Она была так сосредоточена на том, чем встретит ее святилище, что почти не смотрела на жителей. Девушка медленно поднялась по ступенькам и протянула руку, чтобы коснуться дверей и распахнуть их, но вдруг, по непонятной ей причине, обернулась.

Отредактировано Миристель (17-02-2016 01:39:47)

+1

4

Невинная дева в словно бы воздушных одеяниях в тон её белоснежным волосам, непорочная и чистая, столь хрупкая, как прекрасный цветок, сияющий в каплях росы... Нет, жрица не сумела бы скрыться от хищного взгляда демона, даже укрой её в те же грязные и простые одежды, что носили местные крестьяне. Столь самоуверенная в своей вере в подстилку Имира, столь бесстрашно идущая по покрытой гарью улице, она одним своим видом могла ободрить несчастных, обогреть их сердца пламенным и лживыми речами, всё больше сковывая души кандалами заблуждений и раболепного почитания. Святая фигурка, что слепила глаза Сына своим внутренним сиянием, ровным, схожим с серебром луны и столь отличным от ревущего пламени в груди культиста. Эльфийка словно путеводная звезда вела свою длинноухую свиту сквозь поселение и смерды провожали её глазами, ища утешения.

Равно как смотрел на неё демон, стоящий подле храма, нетерпеливо постукивая пальцами левой руки по рукояти сабли. Ловил взглядом каждое её движение, чувствуя, как добыча сама идёт к нему в лапы, предвосхищая то наслаждение, с которым он даст волю остро отточенной железке. И, когда её нога коснулась ступенек, Кельтазар двинулся вслед, всё ускоряя шаг. Быстрее, словно боясь, что его окликнут, боясь, что спохватившись, длинноухие попытаюсь помешать ему, позволят бежать миловидной вестнице воли Играсиль. В голове уже сплеталось заклинание, готовое призрачным ветром подхватить его, перенося к жертве, вместе с песней покидающего ножны оружия. Вот так, у всех на глазах, пред взором её ничтожной богини, у оскверненного храма - как казалось Кельтазару, единственного, кто мог остановить разбушевавшегося демона, упиваясь страхом беловолосой, иссечь её тело, рубя протянутые в мольбе руки, сталью вгрызаясь в её грудь, мешая белоснежное с алым и пока тело будет падать вниз, под крики стражников и селян, явив миру свою истинную сущность, хохоча, умчаться ввысь, почувствовав как ветер наполняет перепончатые крылья. Ведь никто не сможет уберечь от праведной руки. Никто?
Опешив, мужчина все ещё стоял, не в силах сделать шаг на стёртые ступени, заворожённо вглядываясь в овальное лицо, в бездонные прозрачно-голубые глаза, словно позабыв о заклинании, о своей миссии. Краткое мгновение, наваждение, что стремился укротить Рилдиров сын всё испортило, предательски остановив, заставив упустить тот самый шанс. Конечно же, к нему уже должна была спешить стража, окликая столь непохожего на всех вокруг безумца, осмелившегося подойти к белоснежной деве столь близко. Уж от кого, а от сверкающего лысиной здоровяка с чертами северного варвара, что одарял округу холодным хмурым серым взглядом едва ли можно было бы назвать дружелюбным. Не говоря уже о спутанной, давно не чесанной бороде, любимой прихоти полубезумных отшельников, избравших жизнь в пещерах, грубых одеждах, что даже не стремились быть похожими на не поддоспешное платье, чьи полы были измазаны дорожной грязью ничуть не меньше сапогов и оружии, что пусть и было в ножнах, но, красуясь сколами с царапинами на гарде, потрепанной, вкусившей уйму крови и пота рукоятью, давало знать, что редко оставалось без дела.
- Рилдир... - в голове Кельтазара, всё остолбенело разглядывающего жрицу, где-то на задворках сознания мелькали образы что делать дальше. Конечно же он мог ещё устроить резню, попытаться достать эльфийку, но вряд ли бы сумел потом вернуться в орден живым. И пусть он не боялся смерти, вот так погибать было бы глупо даже для него. Не вспоминая даже о том, что зарубленная жрица и убитый демон есть немного разные вещи. И второе на благо культа явно не пойдёт. Но что делать в голову никак не приходило. Разве что вновь лгать, да ждать иного шанса подобраться ближе.

+1

5

Миристель почувствовала скорее внутренним чутьем, нежели как-то еще, что ее единение с богиней попытались нарушить. Повернув голову, она краем глаза заметила, как что-то промелькнуло поодаль от нее.
Девушка тут же развернулась всем телом и обвела жителей взглядом, пытаясь понять, что произошло и почему на площади вдруг появилось странное и беспричинное оживление, ведь еще секунду назад толпа безмолвствовала.
Она изумленно замерла, увидев на столь малом расстоянии от себя хмурого незнакомца. Он стоял подле ступенек, и взгляд его серых глаз, суровый и отталкивающий, пристально изучал растерянную жрицу. Миристель потребовалось несколько секунд, чтобы оправиться от удивления и взять себя в руки; за это время мужчина так и не отвел от нее своих холодных глаз. Какое странное и неприятное чувство вызывал его непроницаемый взгляд. Миристель едва сдержала себя, чтобы не отступить назад, к дверям и спасительному полумраку храма. Какая-то сила исходила от этого угрюмого человека, и эта сила, казалось, была наполнена тьмой. Жрица почувствовала, как в самое ее сердце прокрался холод, вызывая целый рой мурашек, пробежавших по спине. Она запахнула сильнее полы своей накидки, настороженно оглядывая стоящего напротив нее мужчину.
Он выглядел неопрятно; борода вряд ли была чесана в ближайшие дни, а его одежды, сшитые из грубой ткани, были настолько испачканы грязью, что, казалось, их уже невозможно было когда-либо от нее очистить. В ножнах мрачно поблескивала рукоять оружия, и Миристель едва заметно прищурилась, заметив, сколь близко держит руку к оружию незнакомец. Но сумасшедшую мысль, вдруг мелькнувшую в ее голове, жрица тут же возмущенно отмела. Она никогда не приписывала кому бы то ни было нечистые помыслы, считая, что зло прячется лишь в землях, сокрытых вечной мглой безверия и порока. Рилдир успел посеять семена раздора и смуты в душах людей, но они не всегда давали урожай, позволяя людям быть счастливыми и хранить внутри себя изумительные сокровища.
"Возможно, душа этого господина столь сильно исстрадалась и наполнилась скорбью, что он обратил свои мысли против богов?" – подумала вдруг Миристель, и взгляд ее несколько потеплел. Она по-новому взглянула на этого мужчину и, наивная, словно увидела в нем то, чего не было раньше: и внутреннюю душевную доброту (сокрытую под хмурой маской), и предрасположенность к свету. Миристель была всегда осторожна в своей симпатии, но сейчас в ее голове не укладывалось, что кто-то из жителей мог ненавидеть ее, ведь она пришла помочь им, оставить частичку света в этой деревне и зажечь огонь в душах селян. А значит, вывод мог быть лишь один – она ошиблась и составила неверное мнение о мужчине, введенная в заблуждение его недружелюбным внешним видом. Девушка вдруг поняла, что неправильно было бы судить о жителях по их внешности: они напуганы и озлоблены, осторожны и недоверчивы.
Словом, жрица, впервые столкнувшись с истинным злом, хоть и принявшим человеческий облик, но очень сильным, не прошла проверку на бдительность. Ее вера в то лучшее, что есть в каждом жителе этого мира, сослужила девушке плохую службу, вынудив обмануться. Миристель уже не различала опасности, а потому, заметив, как отряд ее охранников пробирается сквозь толпу к странному жителю с целью схватить "безумца", изящно вскинула руку, приказывая эльфам остановиться. Конечно, они послушали жрицу и замерли неподалеку, но продолжили наблюдать за ней, готовые в любой момент спасти девушку от смертоносного удара. Миристель же, не обращая на них больше внимания, неторопливо опустила руку и, вновь обратившись к незнакомцу, с участием произнесла:
– Вы желаете сказать мне что-то, господин? – она сделала короткий шаг навстречу ему, отходя от дверей храма. Множество взоров было устремлено на них, но Миристель смотрела лишь на мужчину, готовая внимать ему.

+1

6

- Господин? - демон усмехнулся, всё еще не решаясь подняться к девушке. Её изящный жест, коим она остановила стражников хоть сколько-то пробудил мужчину, выводя из окаменелого состояния, - разве похож я на благородных господ, светлая дева? Отбросьте эти слова, здесь иной люд. Простой и честный.
Предательски медля, лишь подстегивая себя усилием воли, словно хлестким ударом кнута, культист сделал шаг вперёд, опуская подошву сапога на первую ступень, - И ответьте мне, прекраснейшая жрица, ответьте пред этим добрыми жителями, плохими были ли их дары богине? Недостаточно ли низко они склонялись пред алтарями? Лживы ль были их мольбы? - рогатый остановился, не доходя до светловласой так, чтобы ей не пришлось поднимать головы, глядя на него, - я бы поцеловал вашу руку, да, боюсь, измажу грязью ваши наряды.
Мужчина старался разбудить в себе злобу, старался, чтобы речи его жги заблудшее в своей вере это маленькое сердце, трепыхающееся в груди эльфийки, но понимал, что в тоне его была предательская доброта, словно бы, повинуясь странному, неведомому ранее чувству, Сын действительно хотел коснуться губами нежной кожи её пальцев, ощутить их теплоту... И это, неведомое рогатому, давало ту самую злобу, злобу к самому себе, пусть и схожую не с привычным гулом пламени, но едва теплящимися углями, что заставляло отвечать, а не стоять столбом, разглядывая красавицу как картину, нет, как чудесное видение, ниспосланное истинным богом для утрады глаз его верных воителей.
- Скажите же, почему боги глухи к нам? Почему они позволяли подобному случиться? - в притворном порыве, мужчина отстегнул ножны, подхватывая их рукой, так, чтобы каждый видел оружие, - моя Играсиль меня не подводила, так может, это и есть истинные боги? Они ведь столь же молчаливы. Вот только они действительно готовы уберечь от темных всадников... Ответьте мне, жрица, зачем мне боги, которые отобрали у меня всё и ныне им нет дела до простого смертного?
Демон не хотел признаваться в этом даже себе, но уже знал, что не может обнажить клинка и единственное, что оставалось - посеять семена раздора в душах выживших, что, вскормленные болью, дадут обильные побеги ереси. Знал и пытался это сделать, вырывая из себя каждое слово и каждый жест. Но сколь же было тяжело сие, когда в мыслях мужчины царствовал образ стоящей пред ним девы, мужчина не знал и не понимал этого, боролся, вспоминая клятвы и обеты, стремясь успокоить в припадках мечущуюся душу. Но как суметь демону обуздать свои эмоции? Не было сейчас той спасительной ненависти, не было и ярости, кроме злобы к самому себе, коей явно не хватало, чтобы отрезвить рассудок. Но как? Как сумела эта эльфа своим богомерзким колдовством очаровать культиста? Он не чувствовал ни плетения заклятий, ни тех поток силы, что и творили волшебство. Да и не знал наш крылатый о подобной магии. Это не было ни похотью, ни помешательством, ни даже поцелуем суккубы. Ничто из того, чем встречался за свою долгую жизнь северянин не походило на то проклятье, что удавкой стягивало ему горло. И, казалось, что осталось демону не долго, уж больно часто билось сердце, а обветрившуюся кожу его, словно бы, лизали языки огня.
Но даже так, смертельно болен, всадник мужественно пытался, если не победить, то с честью пасть в этой схватке, стремясь ни словом ни жестом не проявить ту бурю чувств, что была в нём. И, ему казалось, эльфийка не сумела бы узреть в нём ничего подобного... К сожалению, так казалось лишь Кельтазару.

+1

7

Слетевшая с губ мужчины усмешка отозвалась сожалением в душе Миристель. Она поджала губы, но более ничего на это не ответила. В его голосе слышалась издевка или же девушке это лишь показалось?
Не отрывая от нее взгляда, он медленно сделал шаг, опустив ногу на первую ступень. Миристель тоже не смела оторвать взгляда от его глаз (или не могла?); она слушала его обвинительную речь и молчала, сдерживая себя, чтобы не оборвать говорящего. Как ловко он облекал свои мысли в слова, как ловко сплетал их меж собой и как обманчиво доброжелательно звучал его голос!
Его слова падали на благодатную почву: жители начали поначалу перешептываться, не решаясь говорить громче, а затем, по мере того, как незнакомец говорил, подстегивая возмущенную реакцию толпы, их голоса становились громче, кое-кто решался выкрикнуть те же вопросы, что задавал и мужчина, стоящий перед жрицей. Пока он говорил, он продолжал приближаться к ней, что вызывало некоторое беспокойство Миристель. Она с осторожностью наблюдала за ним, готовая отойти в сторону в случае какого-либо непредвиденного действия со стороны мужчины, который вблизи выглядел еще более устрашающим. Теперь они были наравне, и Миристель приходилось смотреть прямо ему в лицо, но она повернула голову в сторону, чтобы оглядеть толпу деревенских жителей. Охранники пытались успокоить их, но те, решив ополчиться против спасителей, не слушали эльфов, продолжая сыпать обвинениями в сторону светлой жрицы и богов, покровительствующих ей.
Душу эльфийки наполнила целая буря эмоций, руководила которыми оскорбленная гордость. Для жрицы было невыносимо слышать такие упреки; слова кололи ее в самое сердце, но девушка не шевельнулась, не сдвинулась с места и не издала ни звука, пока лилась ладно сложенная речь незнакомца. Она обратила внимание на его жест, когда он отстегнул ножны и показал оружие, покоящееся в них.
Вопросы, которые он задавал, не были для Миристель неожиданны. Страждущие прихожане, открывавшие жрице свою душу, сетовали на разные беды, но всех их неизменно волновал один и тот же вопрос: почему боги их не слышат? Девушка отвечала на него столь часто, что, направляясь в эту деревню, внутренне готовилась ответить и им, жителям этой сожженной дотла деревушки, которые, возможно, ни в чем не провинились.
Незнакомец замолчал, выжидающе посмотрев на Миристель. Она же отступила назад, чтобы видеть поверх головы мужчины, и вскинула руки, призывая собравшихся здесь людей к молчанию. Толпа, распаленная умелым оратором, успокаиваться не спешила, но и девушке торопиться было некуда. Она простила несчастных жителей за их гнев, сумев понять его. Заметив, что мужчина замолчал, толпа тоже постепенно, весьма неохотно стала успокаиваться. Кое-где еще слышались голоса смельчаков, но их было проще успокоить, чем несколько десятков человек.
Миристель опустила руки и, одарив незнакомца взглядом, вместившим в себя всю ее решимость, начала говорить.
– Вы спрашиваете меня, почему боги глухи к вам, – ее звонкий голос разнесся над площадью, – Вы уверяете, что они не внимают вашим просьбам, – на следующей фразе ее голос стал тверже и громче, – Что они оставили вас.
Девушка помолчала, вновь обводя взглядом, в котором читался мягкий укор, собравшихся.
– Но разве забыли вы, что боги каждый день говорили с вами устами жрецов? – она опустила взгляд, – Вы забыли, что через посланников своих они передавали вам волю свою...
Снова замолчав, Миристель услышала, что молчат все собравшиеся, глядя на нее с недоверием, но и с надеждой.
– Наши боги, – она выделила "наши" голосом, – Оберегают всех нас с рождения. Над каждым безвинно убитым грязною рукою захватчиков пролила свои слезы Играсиль, избавляя от страданий их светлые души, – на глазах Миристель заблестели слезы. Она говорила то, во что действительно верила всей своей душой, и чужая боль ощущалась ей, как своя собственная. – Рядом с каждым храбрым жителем в бой шел Имир. – жрица перевела дыхание, – Вы спрашиваете, почему боги допустили это жестокое нападение, но забываете об еще одном существе, душу которого наводнила тьма. – в ее голосе зазвучала ненависть. Каждый из присутствующих знал и понимал, о ком она говорит. Имя же его ей было противно. – Боги видят вас, ибо мы, жрецы, открываем им свою душу, – она раскинула руки в стороны, – Боги слышат вас, ибо мы, жрецы, неустанно передаем им ваши просьбы, – она прижала руки к груди, – Но о помыслах темных существ не ведают, ибо другому богу обращают они молитвы свои, – девушка вдруг скользнула взглядом по незнакомцу, конечно, без особой цели или причины; скорее, просто потому, что не хотела терять его из поля зрения, ведь, увлекшись своей речью, она отошла в сторону. – Это нападение – не гнев богов наших и не наказание, но надругательство темных сил над светлою Имировой волей.
Девушка сделала несколько шагов назад и в сторону, чтобы вновь оказаться напротив незнакомца.
– Боги справедливы и милостивы, они даруют вам радость взамен вашему горю, – ее сочувственный взгляд обратился к мужчине; в прозрачно-голубых глазах блестели слезы. – Ведь лишь ценой великого страдания приобретается истинное счастье.
Как странно переменился вдруг незнакомец! Откуда взялся в холодно-равнодушных глазах этот лихорадочный блеск? Словно он сделался вдруг нездоровым или... словно его объяло безумие.
Она протянула тонкую руку мужчине.
– Войдите со мной в храм. Давайте вместе обратим наши молитвы к богам.

Отредактировано Миристель (22-02-2016 23:31:53)

+1

8

Слова демона, неожиданно даже для него оказались той самой искрой, что распалило пламя в жителях деревни. Нет, он хотел посеять семена сомнений, быть может, кто-то даже и посмел бы отвернуться от богов, но столько гнева в этих существах... Не ждал, никак не мог он ждать. Быть может, заведи он речь чуть раньше, до того, как свита жрицы прибыла в разрушенное поселение, простые люди гнали бы вестников богини вилами, ища спасения в ином. И, сами того не ведая, делая шаг навстречу ликующему Спящему, что, хохоча, глядел на ненависть к нему.
Но пламя не успело разгореться, светлая дева искусно манипулировала Имировыми рабами, одним лишь жестом усмиряя первые зачатки бунта. Она была хороша на поприще своём, с такой лёгкостью лгала им в глаза и находила доводы... Культист знал, что всё это притворство, он твёрдо знал, что слёзы, заигравшие в бездонных глазах были напускными, знал, но вдруг, нежданно на себя, захотел укрыть её от взглядов. Утащить в пещеру, словно дракон свои сокровища, но не из-за пламенных речей её, нет, уж их он наслушался достаточно. Светлые глупцы любили драть глотки, возвещая о чём-либо, не важно чём. И верить её словам, поверить в верность выводов? Нет, чушь, он темный всадник, в лицо смеялся сказкам о покаянии и смирении. Но это странное чувство, словно бы что-то склизкое, чешуйчатое, шипя, заворочалось в его душе... - Не важно
Демон не перечил деве, смиренно ожидая, пока она закончит, лишь смотря в глаза. Он должен был сразиться с ней за власть над помыслами, но отступал, позволяя светловолосой властвовать над жителями, возвращая в лоно своей церкви. Как объяснит это пред Советом? Что лгать, Кельтазар не имел ни малейшего понятия ни почему он поступает так, а не иначе и как сумел бы оправдать свои поступки. Хотя, Совет его сейчас не беспокоил. О нет, для всадника сейчас важна была лишь девушка, что вновь обратила на него свой взгляд, полных чистых, прозрачных как роса, слёз. И в буйного голове воина на миг закралось сомнение, - а может она и вправду верит в то, что говорит? Что, если ей и правда жаль всех тех, кого убили прошлой ночью? Быть может, для неё и не было страшней картины, чем те, что услужливо подсовывала память демона. Как он, смеясь, рассёк глотку девушки, юной, совсем ещё ребёнка, по-звериному скалясь под глухим шлемом от вида фонтанирующей крови и алых пузырей... Как двое братьев, тащат через двор жену чьего-то мужа, чтоб на его глазах засечь её кнутами насмерть. Упиваясь его бессилием, его злобой.
– Войдите со мной в храм. Давайте вместе обратим наши молитвы к богам, - голос жрицы поставил точку в размышлениях. Храм, да, именно в нём он изувечит её тело, насытится им вдоволь и убьёт. Оскверненный - он больше не преграда для порождения Рилдира. Не сможет защитить эту хрупкую, изящную фигурку от лап кровожадного выродка, стремящегося доставить ей как можно больше боли.
Маленькая ручка жрицы утонула в затянутой в перчатку ладони культиста, что молча, принял её, и скорым шагом, едва ли не волоча эльфийку за собой прошёл к святилищу, распахивая двери в когда-то чистое помещение. Сейчас же здесь царил иной порядок.
На полу, прямо пред статуей Играсиль, были кровью исчерчены темные символы, сошедшие со страниц проклятых гримуаров. Знаки Сынов, Рилдира, тьмы... От них лучилась сила, злая, пугающая своим естеством. И мало кто из тех, кто не принял в душу мрак был способен без содроганий вглядываться в эти древние знаки, дошедшие ещё со времён, когда Истинный бог не был заключён в свой сон. Каменная чаша, в которой вошедшие омывали руки, разила острым, неприятным запахом - Азарг, оборотень и верный брат Кельтазара, хохоча, помочился в неё, хоть иные всадники предпочли окропить статую светлой богини. Всё убранство же было разбито и мусором лежало на полу, скамьи, частично сломленные, иные изрубленные, больше не были готовы вместить седалища жителей, пришедших на службу. К счастью, тело изнасилованной, убитой и насилованной вновь селянки местные вытащили, похоронив, покуда её окровавленный лик не представ пред невинной вестницей богини. Нет, этот образ адресовался именно Имировой подстилке.
- И что же, устами жрецов, скажут боги на это? Коли не смогли они защитить даже своё святилище. И столь ли храбры те, кого вы защищаете, что позволили всадникам войти сюда? - демон усмехнулся, закрывая за собой двери, - как вас зовут, прекрасная дева?

+1

9

После того, как Миристель протянула ему свою руку, кажется, что-то изменилось во взгляде мужчины. Он стал менее задумчивым и более осмысленным, словно какая-то догадка осенила его. Но этот незнакомец не оставил ей шанса поразмышлять над переменой: он взял ее за протянутую ему руку и резко, даже грубо, потащил в сторону храма, распахнул двери и следом за собой ввел в храм. Жрица, не ожидавшая такой поспешности, несколько мгновений стояла, даже не высвободив свою руку. Мужчина сам отпустил ее и отступил назад, чтобы прикрыть распахнутую дверь.
Миристель же молча, с невыразимой никакими словами скорбью взирала на пространство храма. Ей казалось, что это в ее сердце захватчики вонзали острый нож. Она не шевелилась, даже не оглядывалась по сторонам: ее взгляд охватывал сломанные скамьи, захламленный и испачканный проход меж ними (если это вообще до сих пор можно было назвать проходом), какие-то знаки, которые Миристель не могла видеть полностью со своего места, и... статую Играсиль. В лицо каменной богини жрица смотрела с особой тоской; в какой-то момент ей даже показалось, что в ее глазах таилась та же скорбь, что и в душе Миристель, но это, конечно, была лишь игра света. Боги ушли из этого храма, они не услышали бы ни одной даже самой горячей молитвы... Да и молиться тут не стал бы никто. Те, кто сделал все это, постарались на славу. Большего зла они сотворить не могли.
Девушка не решалась сделать ни шагу вперед: теперь, когда святилище превратилось в этот ужас, ей было страшно идти вперед, к статуе. Но и оставаться здесь, когда за ее спиной в пустом, оскверненном храме стоял сильный мужчина с пугающим до мурашек холодным взглядом и вкрадчивым голосом, было тоже страшно. Миристель казалось, что она всей спиной ощущала силу, исходящую от незнакомого воина, и ей хотелось резко обернуться, чтобы не терять его из виду, чтобы не подставлять незащищенную спину.
Сейчас Миристель чувствовала, что это место было пропитано смертью. Здесь больше не было божественной силы, а без света этой силы храм был просто пустым и холодным строением, в котором было столь же небезопасно, как и в любом другом месте этого мира. Впрочем, как поняла позднее девушка, одной ей было бы страшнее остаться лицом к лицу со злом и смертью. А так она слышала человеческое дыхание за своими плечами (в храме было настолько тихо, что, наверное, она могла бы расслышать и биение сердца), чувствовала, что есть рядом кто-то, кто мог бы в случае чего защитить ее.
Девушка прикрыла глаза. Ведь защитит же? Ведь каждый воин встанет на защиту жрицы?
Ей было очень холодно, но она даже не подумала укутаться в свой плащ поплотнее. Наверное, это и не помогло бы: кажется, в этом опустошенном и оскверненном святилище холод был мистический, от которого веяло ужасом. Миристель пыталась совладать со своими чувствами; она прибыла сюда помочь и не имела права позволять отчаянию и тоске пробираться в самое сердце. Сейчас нужно было оставить свои страдания в стороне: ведь богиня обязательно вернется сюда, как только жрица очистит храм. Но для того, чтобы его очистить, нужны были силы, как душевные, так и физические. А еще помощники, обязательно деятельные добровольцы, готовые трудиться на благо храма.
– Боги могущественны, но они не могут вмешиваться в жизнь существ, созданных ими и расселенных по миру, – тихо произнесла она, все еще стоя к нему спиной и даже не повернув головы. Миристель видела, сколько придется сделать, прежде чем храм вновь засияет чистотой и наполнится благоденствием. – Иначе мир был бы лишь полем боя для столкновения двух сильнейших сторон.
Она украдкой вздохнула и отвела взгляд от статуи, опустив глаза в пол.
– Миристель, – все так же тихо, но уже увереннее отозвалась девушка. В храме царила такая тишина, что даже ее шепот был бы оглушительно громким. – Я, в свою очередь, хотела бы узнать ваше имя.

+1

10

- Миристель - тихо повторил за девушкой демон, отходя от неё к изломленным скамьям, на одну из которых, пребывающую в относительной целостности, мужчина и удобно устроился, забрасывая ноги в грязных сапогах на обломки, - красивое имя. Вам к лицу. И что оно значит? Биение колокольчиков? Белоснежные цветы, растущие у ручьев в дремучих эльфийских лесах? - колдун, нисколько не проявляя уважение к месту, где находился, достал потёртую трубку, щедро забивая её табаком. Взглядом указав на оставленное барышне место, он немного сдвинул саблю, что, заботливо оставленная должна была разграничивать пространство.
- А я Август, богослов из Рузьяна, хотя, это было столь давно, что я сам сомневаюсь, было ли всё это или лишь бред в моей голове, - привычно солгал демон, с легкостью выстраивая выдуманную историю, - но ныне это не имеет никакого значения... - мужчина задумался, умолкнув, чтобы вновь взглянув на барышню с какой-то безумной улыбкой, продолжить, - вы же ничего не знаете о мире. Вы, как и я, рассказываете людям о богах, глаголите их волю, наставляете на путь, но сами знаете не больше, чем то, что сказали вам ваши старшие сестры, ведь так? Вы рассказываете людям о зле и темной стороне, но что вы знаете о ней? Вы знаете, кто разорил это селение? Кто такие эти всадники и зачем они льют кровь? Нет, нет, не отвечайте, ответ кроется в ваших глазах, моя милая сударыня, - культист рассмеялся, раскуривая трубку, - вы ведь наивно думаете, что тьма начинается за скалистыми горами? О нет, нет, тьма начинается не там, она в наших сердцах. Стоит сделать лишь один неверный шаг и вы окунетесь в неё, переродитесь в ней, сами того не осознавая. И молитвы богам вам не помогут, нет-нет. Не боги вершат, но мы. И этот мир, сама наша жизнь - это война. А молитвы... помогли ли молитвы этим людям? Уберегла ли Играсиль свой храм? Когда-то, я как и вы рассказывал добрым жителям о мире и Богах, о том, что светлые заступники защитят нас... Но это ложь. Защитить нас можем лишь мы сами. А тьма... - колдун выпустил вверх струйку ароматного сизого дыма, ухмыльнувшись, - с ней нельзя сразить не познав её. Не изучив её. И это относится и к битве с клинком в руках и к битве в поступках. Так зная это, сумеете ли вы осуждать меня за то, что славлю я иную Играсиль - демон ласково погладил ножны сабли, - Что не богам вверяю свою жизнь, но ей? А вы... сотрите эти символы, идите к люду, да глагольте им о мире. Сожгите гримуары, что найдёте. Зная, что на ваших руках будет кровь всё новых и новых жертв. Вы - лучшие хранители тайн Спящего бога. Думаете, сжигая книги, боясь узнать правду, вы убережете иных от пути во тьму? Чтож... коли так - идите, славьте Играсиль, - всадник прикрыл глаза, откидывая обритую голову, - и ждите, когда за окнами услышите их поступь.
- Убей её, глупец - змеиный, злой шепот в голове с ненавистью бросил указание, но своенравный сын Рилдира вновь не внял ему, давая жрице шанс уйти. Он точно знал, что не сумеет её убить, не сможет обнажить клинка на эту девушку, чей образ не давал покоя. Мужчина старался отводить глаза от неё, старался не думать о ней, но помнил каждое её движение, аромат её волос, будоражащий сердце, что, не ища покоя, птицей билось в клетке. Демон словно бы был пьян, ему хотелось бросить всё, забыть о всех речах и просто прикоснуться к жрице, вновь, ещё раз. Увлечь её в объятия и, словно бы добычу коршун, схватив, бежать прочь из этих земель, оберегая от любого взгляда... Но что ждало её наложницей в тайном храме? Смерть на жертвенном камне по одобрительное молчание Совета?
Одна лишь эта мысль неимоверной силы приступом гнева прокатилась по нутру колдуна, в глазах которого вновь запылали призрачные, холодные огоньки, не помня себя, он схватил девушку за руку, словно бы готовясь защищать от любого посягнувшего на жизнь Его жрицы, но, натолкнувшись на взгляд бездонных глаз эльфийки, весь гнев и ярость демона внезапно стухли, оставляя лишь пепелище. В горле стали комом все слова, что мужчина хотел сказать, хотя, что он мог бы молвить? Молить остаться рядом с ним?
Чушь, всаднику подобное должно быть чуждо. Оружием Господь избрал меня... - мысли, произнесенные самому себе на древнем, темном языке, известном ныне лишь в проклятиях. И кисть руки легла на рукоять кинжала, так и не сумев заставить сталь покинуть ножны, - простите, должно быть, дальняя дорога вконец сломила мой рассудок, Миристель. Простите, Бога ради. Но, коли воля ваша будет проучить мерзавца, я до рассвета буду близ деревни. В лесу, у истока ручья. Вы можете, закончив проповедовать народ, прислать за мной стражу.
Демон, подхватив саблю, не оглядываясь, покинул храм, едва ли не срываясь в бег. И именно сейчас крылатому был ведом страх. Страх пред непознанным его природой. Страх перед тем, что было сильнее заклинаний и горячее схватки. Страх перед самым милым ликом светлой жрицы.

Отредактировано Кельтазар (04-03-2016 04:18:29)

0

11

Эхом повторив за жрицей ее имя, мужчина направился вглубь храма, своими тяжелыми шагами разрушив силу невидимой границы, что удерживала Миристель. Девушка проследила за ним и, увидев, что он так легко опустился на часть скамьи, хоть и уцелевшую, но... оскверненную? Он взглядом указал ей на место рядом, но жрица не спешила даже приблизиться к незнакомцу, не то, чтобы устроиться под боком, словно давняя подруга.
Перед мысленным взором Миристель мелькнула мирная картина обыденной жизни; она представила, что на том месте, где сейчас сидит этот мужчина, закинув свои ноги на обломки скамей, раньше сидела какая-нибудь благочестивая семья, одергивая непоседливого ребенка, который беспрестанно ёрзал на своем месте.
"Есть ли в вас капля уважения к святилищу?" – возмущенно подумала жрица, направляясь в сторону мужчины.
– Мое имя означает "вдохновленная верой", – в ее тоне слышалось что-то такое, что можно было со всей уверенностью предположить, какие эмоции бушевали внутри нее. Она словно говорила: "Еще одно неправильное действие, и я попрошу вас удалиться из храма".
Но незнакомец, кажется, больше не собирался совершать никаких действий, и Миристель несколько расслабилась. Впрочем, избавиться от внутреннего напряжения в полной мере ей не удалось, и слова, произнесенные в следующие мгновения мужчиной, лишь распаляли ее недовольство.
Наконец он представился и вызвал в голове Миристель вдвое больше вопросов, чем было до этого. Девушка с радостью бы озвучила хотя бы половину из них, забыв даже о чувстве такта, но Август не позволил ей этого сделать. Поразительно, на какой грани балансировала Миристель, ведя беседу с этим мужчиной. В одно мгновение он заставлял ее вспыхивать, в другое – тут же успокаивал своими ласковыми нотками в голосе, пусть даже и притворными. В любой момент она была готова дать отпор, если вдруг он снова заведет разговор на тему могущества богов, и эта собранность стоила немалых затрат душевных сил.
Когда мужчина уверенно сказал, что она ничего не знает об этом мире, Миристель почувствовала нарастающее возмущение. Как смеет этот человек судить о ее знаниях, если он видит ее впервые? Жрица сдвинула брови на переносице, сделав над собой усилие, чтобы тут же не ввязаться в спор. Она медленно выдохнула и продолжила слушать.
Ей хотелось воскликнуть: "Я знаю об этом мире и о зле, встречающемся в нем, достаточно!", но вопросы, что вновь начал задавать этот мужчина, потихоньку пробивали брешь в ее уверенности.
Да, она не знала, кто напал на это селение и с какой целью. Ей думалось, что напали "темные", просто потому, что им хотелось запугать светлых жителей. А что, если они не случайно выбрали именно эту деревушку? Да и кто из этой массы, что Миристель мысленно именовала "темными", совершил набег?
Смех его раздался оглушительно в тишине храма, и жрица вздрогнула; не столько от того, что испугалась громкого звука, сколько от того, как уколола ее насмешка Августа. Если он был богословом, то откуда в нем взялось столько злорадства?
"Боги никогда не оставят нас, а наши молитвы всегда будут услышаны ими!" – хотела выкрикнуть Миристель, приказать Августу убираться из храма, позвать стражу и заставить их следить за тем, чтобы мужчина держался на достаточном расстоянии от святилища, но она не издала ни звука, не пошевелилась и не тронулась с места. Каждое его слово будто вбивало гвоздь в подол белоснежного платья, заставляя Миристель оставаться недвижной. Она опустила взгляд, почувствовав себя неразумной девушкой, которую отчитывал старший и опытный наставник, и от осознания этого все в душе ее взбунтовалось и восстало против отповеди Августа.
– Сила Играсиль безгранична, и постучись хоть в самое мое окно истинное зло этого мира, я сумею дать ему отпор, а моя милостивая покровительница защитит меня. Вы говорите о силе тьмы, но забываете, что темно лишь там, куда не падает свет. Однажды свет закрадется во все темные уголки мира, и тогда больше не будет проливаться кровь, – отчетливо произнесла жрица, вскинув голову и сжав руку в кулак. Она и сама не заметила, как в пылу подошла чуть ближе к Августу, словно опасаясь, что стой она чуть дальше – и слова ее не будут услышаны им.
Ее речь вызвала в нем гнев, и Миристель, испугавшись этого дикого выражения в его глазах, хотела отстраниться, но мужчина не дал ей сделать этого. Поражая ее быстротой своей реакции, он тут же схватил жрицу за запястье, довольно крепко сжав его. Девушка вскрикнула и попыталась высвободить руку, не отрывая взгляда от потемневших глаз Августа, но не смогла этого сделать, пока он сам не отпустил ее. В один миг выражение его лица переменилось, и огонь, пылающий во взгляде, уступил место уже привычной для Миристель холодности. Она аккуратно отняла свою руку, молчанием встретив слова Августа. Кажется, его жизнь и впрямь была трудна, раз в нем скопилось столько недовольства. Жрица не могла сиюминутно простить ему все то, что он произнес до этого, но зато вполне могла его оправдать.
Она не сказала ему ничего на прощание; он выбежал столь стремительно, что Миристель показалось, будто с его уходом ее захватили тьма и холод. Девушка оглянулась на безмолвную статую Играсиль и немного постояла, вглядываясь в ее божественные черты.
"Должно быть, Август ушел достаточно далеко," – решила Миристель и, бросив последний взгляд на фигуру богини, высеченную из камня, направилась к выходу. Вскоре она отдалась размышлениям о том, как вернуть храму его прежний вид, но мысли о таинственном богослове из Рузьяна затаились в уголке памяти, покорно ожидая наступления ночи, когда девушка останется наедине с собой.

[Конец первой части отыгрыша]

0

12

[Начало следующего дня]

Что случилось после того, как Миристель покинула храм? Она успела отдать еще немало распоряжений по его восстановлению. Добровольцев оказалось достаточно: уверовав в то, что жрица прибыла сюда не только для пустого красноречия, но и для необходимых действий, люди охотно соглашались помогать в приведении храма в изначальный вид. Некоторые вдохновились словами Миристель настолько, что всеми возможными способами старались сделать больше того, что от них требовалось. Девушка твердо и разумно руководила отрядами добровольцев, а потому не возникало никакой путаницы, не поднималось более недовольства. Некогда возмущаться – нужно сначала восстановить храм, а затем уж размышлять на досуге. И сама Миристель не осталась без дела – она тоже внесла свой посильный вклад в уборку святилища.
И вот девушку проводили в небольшой дом, который, по счастью, почти не пострадал после набега. Прежними обитателями его были жрецы, и здание, хоть и находилось не так далеко от храма,  все же было надежно спрятано среди деревьев. Видимо, удовлетворившись сожжением и разграблением деревни и осквернив храм, "темные" ушли, не став искать маленький домишко, затерянный в лесу.
Дом был хорошо обустроенным, но в нем не было и тени уюта. Скорее пустота смотрела на Миристель со всех углов, а мелочи, ранее дарившие радость прежним обитателям, лишь служили напоминанием о безмятежной жизни, что была так варварски оборвана. Конечно, тут же ночевала и стража, которая за весь день после событий в храме не отошла от жрицы ни на шаг. Элистир, молодой эльфийский воин, состоявший в отряде, заметил смятение Миристель, когда та вышла из храма, и попытался выведать у нее, что такого сказал ей тот незнакомец. Девушка легко усыпила бдительность охранника, списав все на то, что была поражена хаосом, царившим в упорядоченном прежде мире. Тем не менее, оставлять жрицу одну в этом доме отряд не собирался, а потому остаться наедине с собой Миристель удалось нескоро. Эльфы не нуждаются во сне так, как люди, а потому долгое время они беседовали на небольшой кухне, пока жрица не покинула эльфийское общество, сославшись на усталость.
Оказавшись в прохладной комнате, она еще долго бодрствовала, думая обо всем, что произошло за этот насыщенный день. Конечно, образ хмурого богослова с богатым жизненным опытом за плечами и тревожащим душу голосом быстро занял все ее мысли. Миристель не понимала, почему он вызвал в ней такой живой интерес. Не могла она объяснить и своей робости в общении с ним, ведь жрица всегда была твердой, словно скала, а страха предпочитала не признавать. Что за власть взял он над ней?
Но было еще кое-что, что интересовало ее даже больше, чем странное ее поведение: Миристель не могла решить, отправлять ли одного из эльфов за богословом или же просто опустить этот эпизод жизни, чтобы вскоре он и вовсе изгладился из ее памяти? Да, он наговорил ей много такого, что возмущало до глубины души, даже оскорбил ее своей уверенностью в незнании жрицы, но...
Девушка то садилась, то вставала и ходила по комнате, обдумывая, как ей поступить. Мысли ее беспорядочно метались и кружили голову, а ведь с каждым пройденным ею шагом по спальне все ближе становился рассвет. Наконец жрица приняла решение и почувствовала, что это принесло ей спокойствие и даже облегчение.
Миристель решила наконец, что слова богослова были вызваны горечью в его душе и что сам он просто сбился с истинного пути, а вера его пошатнулась под влиянием внешних событий. Причем девушка подумала, что непременно она и должна его душу спасти, рассеять его сомнения, вернуть ему радость веры в Бога. Исполненная такой решимости, она погрузилась в сон, а утром, едва только багряные лучи солнца заглянули в ее окно, Миристель отослала Элистира к истоку ручья, наказав найти того мужчину, что вошел с ней вместе в храм, и привести его в сад, где она и будет ждать.
К тому моменту, как Элистир и Август должны были вернуться, Миристель действительно ждала их в саду, устроившись за небольшим деревянным столиком, рядом с которым были вколочены в землю лавочки вместо стульев.
Сегодня она облачилась в нежно-голубое платье, подол которого, как и лиф, были подшиты блестящими лентами (платье, в котором жрица предстала перед жителями вчера, было безнадежно испорчено); белоснежные волосы ее украшала изящная диадема, а открытые плечи укрывала серебристая накидка. Сегодня должна была состояться первая служба в восстановленном храме, а потому Миристель облачилась в довольно торжественный наряд, который действительно был ей к лицу. Постукивая пальчиками по столешнице, девушка задумчиво всматривалась в крону многолетнего высокого дерева, которое росло совсем рядом с домом.

Отредактировано Миристель (06-03-2016 23:00:27)

0


Вы здесь » ~ Альмарен ~ » ПРОЧИТАННЫЕ И ЗАБЫТЫЕ РУКОПИСИ » Оружием Господь избрал меня