http://forumfiles.ru/files/0001/31/13/43786.css
http://forumfiles.ru/files/0001/31/13/33187.css

~ Альмарен ~

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ~ Альмарен ~ » ПРОЧИТАННЫЕ И ЗАБЫТЫЕ РУКОПИСИ » Чужая кровь


Чужая кровь

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

http://spi1uk.itvnet.lv/upload2/articles/63/639101/images/Saulriets-22nodala-8.jpg

Участники:
Ритца      и      Финра.
http://almarein.spybb.ru/img/avatars/0001/31/13/939-1422634130.jpg http://almarein.spybb.ru/img/avatars/0001/31/13/1067-1423857359.jpg

Время:
Предположительно за 8-9 лет до времени, от которого отсчитывается возраст в квентах.

Место:
Просёлочная дорога где-то в землях людей.

Сюжет:
"Зверица" - одна из натур Ритцы, созданная жестоким миром людей и бандой - случайно привлекает внимание странствующей сумеречной эльфийки Кель'Финраклир, очнувшейся от веков безвременья. Из-за определённых сходств в природе, Финра загорается любопытством и идёт по следу, постепенно становясь все менее равнодушной к зеленокожей родственнице...

Отредактировано Кель’Финраклир (15-02-2015 02:21:01)

0

2

Их было шестеро у костра.
Зверица была с Трилем - сумеречным эльфом, которого со своими собратьями теперь связывали лишь одинаковая форма ушей да черты лица, настолько он изменился. Наверное, он бы сумел найти общий язык с дроу, если бы появилась необходимость, по мировоззрению и оружейным умениям. Но в любом случае - это был сейчас надежный союзник и партнер, который верно прикрывал подставленную спину. Да и кроме того тифлинг до сих пор ощущала тонкую зыбкую связь между ними, приправленную и запахом их похоти... Полукровка сейчас была в полной боевой готовности - плотский голод был утолен накануне, сама она возбужденным хищником трепатала, учуяв запах их будущей добычи. Она знала, ровно как и остальные ребята, что еще где-то есть несколько детей, которые, видимо, спят в повозках - двух хороших и крепках повозках, в которых лежали и вещи людей, и, быть может, какие-то ценности иные. За ними-то и прятались тифлинг и эльф. Паслись поблизости и четверо стреноженных лошадей, которые были рядом с людьми, а потому не могли выдать нервным ржанием присутствие чужаков. Беспокойно они себя все-таки вели - переступали, пофыркивали, видя в отблесках костра неведомых хищников, которые так и норовили отведать свежей конины.
- Собственной тени эти клячи боятся, - едва слышным шепотом хмыкает Триль, зарабатывая насмешливый оскал улыбки Зверицы, которая не стала встревоженно шикать и требовать тишины. Всё уже схвачено, всё распланировано. Вон та кудрявая рыжая женщина будет оставлена в живых. Дети - само собой, у них особая роль. Ну а мужскому роду, а особенно двум телохранителям, что сейчас сидят в броне, сняв шлема, придется умереть, ничего не попишешь. Интересно, кто они? - отстраненно думает Зверица. - Путешественники? Торговцы? Не вижу товара, но есть деньги для наемников. Есть и храбрость, чтобы отправиться отдельно от караванов, где защита лучше...
Ей так-то нет разницы, кого убивать. Она уже взглядом выцепила для себя цель, которую никому не уступит. Тонко свистнула неведомая птица, - и тифлинг, и эльф вскинули головы в сторону дерева, откуда донесся звук. И среди кроны листвы мелькнула светлая шевелюра Рича, который должен был быть со своим луком, чтобы прикрыть их и подстраховать, он и подал знак. Досадно, что человек не состоял в родстве с лесными эльфами, уступал в их мастерстве по владению данным оружием, но и его умений хватало, чтобы очень вовремя отправить очередную стрелу клюнуть противника в спину, живот или прямо в лоб. «Птица» свистнула снова - наивные странники даже не среагировали на этот звук - зато парочка, что укрывалась за повозками, встрепенулась. Это был знак начинать, и Зверица порывисто выдохнула, ровно находится в спальне наедине с мужчиной своей мечты - всё внутри требовало скорее получить крови, убить. В тот же миг Триль выскользнул из-за укрытия, мгновенно пуская один из своих многочисленных кинжальчиков в полет - чтобы тот влетел прямо в висок одного из хранителей. Второй как подкошенный рухнул со своего пня, когда стрела прилетела ему в горло.
Начался маленький хаос - крики, плач и беготня с мольбой о пощаде. Истерично завизжали лошади, внося свою долю в какофонию звуков. Зверица тоже действовала. Если телохранители и были убиты, то остальные мужчины всё равно схватились за мечи, звякнув сталью. Отец и сын - второй был моложе, смазливее, но не ему суждено пережить эту ночь. И даже старшая дочь, взявшая от своей матери рыжие кудри, тоже умрет. Выживут лишь женщина и маленькие дети, которые избраны для иных целей. Малолеток уже забрали двое новичков - их прежние имена не отпечатались в памяти тифлинга, а прозвища они до сих пор не заполучили. Полукровка была убеждена, что эти двое не задержатся надолго, хотя у первого, явного полукровки с примесью эльфийской крови, были шансы стать неплохим убийцей. Второй скоро умрет - Зверица это чувствовала. Захочет ли уйти по своей воле, неудачно подставится под удар - неважно. От них уходят лишь ногами вперед. Что же, тем лучше, что маленькие хлюпики не увидят гибель своей семьи. Вдруг мясо будет горчить от страха и ужаса?..
Рич подбил из лука сына человека - стрела попала в плечо, свистнув рядом с головой Зверицы, которая отшатнулась, мысленно себе обещая врезать светловолосому по морде за такие дела, ибо строит из себя великого стрелка, а мог убить и ее.
Сама она уже прыжком повалила дочь хозяина этого крошечного каравана или чем они являются - а острые когти скользнули к грудной клетке, с целью пробиться сквозь ребра к сердечку, которое заходится в безумном стуке, чтобы извлечь его из-за костяной решетки... Крики девчонки резали уши, а потому левая рука одарила звонкой пощечиной.
- С-с-сдохни молча, - шипит Зверица, замахиваясь когтистой конечностью, чтобы убить. Затихший крик, хруст ребер, запах черной в своем обилии крови, ее тихое урчание... И урчание самого Зверя, который прильнул к бьющемуся окровавленному комку в руке словно бы с жадным поцелуем, собирая язычком все ручейки крови, а потом жадно впиваясь клыками в еще живую плоть, словно непонимающую, что свою роль оно выполнило и отстучало столько раз, сколько было дозволено...
Всё прошло быстро. Даже, пожалуй, скучновато. Сильные и грозные были убиты ударом исподтишка, с остальными разобрались легко, растягивая удовольствие, но играя настороже – не позволяя беспечности дать застигнуть себя врасплох. С детишками был уже сам гном, что-то им говорящий, тела убитых осмотрели бегло, срывая то, что имеет ценность. Ну а убитую девушку Зверицей и вовсе обошли стороной – хищница трепетно относилась к своим трофеям, не позволяя их обыскивать кому-то еще, кроме себя. И сейчас она сидела на корточках рядом с телом, облизывая окровавленные пальцы, которые только что сжимали сердце. Полукровка довольно мурлыкала и с безумным весельем поглядывала по сторонам, пугая новичков белым сумасшедшим взглядом. Им было страшно, боязно находиться рядом с самим Зверем, невозможно было смириться с мыслью, что когти, клыки и хвост не представляют для них угрозы, и что самое страшное, чем они могут быть одарены – так это просто оказаться зажатыми в углу, когда зеленое и слишком подвижное тело в зове похоти прильнет вплотную, а раздвоенный язык проскользнет меж их губ в требовательном поцелуе.
Все были целы, без единой царапины. Никуда не убежала и красивая женщина, за которую Триль и Рич уже потихоньку спорили, а новички – тот полуэльф и тоже человек – тихонько осмелели и посмели подтяфкивать им в тон, претендуя на добычу. Зверица посмеивалась, слушая тихонькую возню и дележку добычи.
- Нет, зайчатки, не для вас она. Эт мой подарочек Зверице, она толковать с ней будет, - прервал все споры Грукх, который наконец-то появился, ведя с собой детей – притихших, смиренных и большеглазых как телята. Стоять им гном повелел поодаль, никуда не двигаясь, не давая и увидеть остатки того, что было семьей им.
- Да и сами гляньте, а? С животом она, грех надругаться будет, - бесцеремонно ткнул в женщину их лидер, которая и правда была в положении. Женщина молчала, побледневшая, но с гордой осанкой, словно пыталась показать свою храбрость. Но глаза говорили о другом. Да и не нужно было уметь читать ауры, чтобы учуять, как разило страхом от человеческой самки. Зверица сладко облизнулась, касаясь окровавленных губок – после своего маленького пира она почти вся была в крови. Ей было смешно слышать про грех. Как будто сама она планирует большую невинность, чем изнасилование…
Толковать со своей пленницей и подарком тифлинг не спешила. Поначалу осмотрели вещи в повозках, равнодушно выкидывая их большую часть, которая не могла пригодиться. Решено было овладеть только одной, забирая всех лошадей и пощаженных плененных. Во второй повозке внезапно отыскалась конская упряжь и седла, а потому Рич и Триль вызвались ехать верхом рядом. Трое детей не занимали много места, а беременной женщине… Что же, ей было суждено прожить не так долго. И сам Грукх взялся править запряженной парой гнедых, оставляя двух безымянных новичков в их семье присматривать за пленниками, устроившись в той же повозке. Зверица устроилась рядом с гномом, на козлах нашлось места для двоих. Мало вещей было отобрано как трофеи, а потому все устроились и поместились, пусть и с не самым большим комфортом. Сами убийцы шли налегке, даже съестные припасы отсутствовали – помогала и кормила охота, а уж фляга с водой найдется у каждого. Кроме того, запасы нашлись у путешественников, среди их вещей.
И повозка с новыми хозяевами двинулась со скрипом вперед, пленники молчали, получив обещание сдохнуть в муках, если потревожат своим писком, а сумеречный эльф и светловолосый человек ехали по сторонам, изредка переходя на рысь, чтобы рвануться вперед и осмотреть путь. Оставшиеся тела, вместе и с угасающим костром были оставлены зверям на потеху.
Уже близился рассвет, и когда солнце все-таки лениво поднялось на осеннее небо, Зверица изъявила желание развлечься со своей пленницей. Привал был короткий – лошадей не выпрягли, а пленникам не позволили выйти размять ноги. Только беременной женщине тифлинг, легко спрыгнувшая на землю, знаком приказала подойти, спустившись с телеги.
Подъехавший к полукровке Рич на белой кобыле походил на прекрасного принца, так трепетно ожидаемого большей частью женщин. Самовлюбленная улыбка нарцисса, мужские черты лица, голубые глаза и блондинистые волосы лишь подчеркивали этот облик. Ну и масть лошади подходила, ничего не скажешь. Он не был во вкусе тифлинга, но и ему перепала далеко не одна ночь в ее обществе, страстная и безумная…
- Я тебя провожу и присмотрю, - сообщил Рич, пригарцовывая рядом верхом. – Ты же нам дорога, малышка, а вдруг какой шальной оборотень на тебя выйдет? Придется же спасать волчика.
Зверица подхватила его хохот, хотя глянула предварительно колюче, язвительно блеснув клыками в улыбке. И двинулась в сторону чащи, подальше от тракта, махнув рукой женщине, которая смиренно последовала за ней без лишних вопросов. Несомненно, она знала, с кем уже имеет дело и что мольбы лишь добавят страданий. Ах эта сладкая слава, что бежит впереди тебя…
Они зашли уже глубоко, а тифлинг всё всматривалась в стволы деревьев, словно что-то искала. Кобыла со своим всадником ступала нешумно, а пленница и вовсе старалась быть незаметной, сдерживая слезы в глазах.
- Это подойдет. Привяжи ее, - лениво указывает полукровка на ствол массивного дуба, которому явно не один век. Такой в одиночку не обхватишь, минимум два человека нужно. Рич спешился с лошади, а Зверица без лишней просьбы подхватила кобылу под уздцы, наблюдая как женщину блондин подтащил к дереву, грубо заставляя прижаться спиной, а веревкой обвязал за запястья, прикручивая к стволу. Веревка была натянута с силой, заставляя руки выворачиваться под не очень естественным углом, отчего рыжеволосая женщина поджала губы, сдерживая боль, и склонила голову.
- Ос-с-станешьс-с-ся с-с-смотреть? – проворковала Зверица, лениво поглаживая белую лошадь по морде. Обращение, само собой, была к Ричу, а не кобыле. Тот вернулся, принимая поводья назад.
- Спасибо за приглашение, да только лошадку мою таким припугнешь, - ухмыльнулся человек, поморщившись, говоря уже из седла. – Но поблизости буду, присмотрю, чтобы тебе… Не мешали.
Шутливо отсалютовав, словно рыцарь, он поспешил галопом развернуться, отъезжая подальше, ровно желая избежать неведомого зрелища, которое обещает быть ужасным. Впрочем, почему неведомого? Все уже знали, как любит Зверица потолковать с пленниками, поиграться с ними… Не всегда, от настроения зависит, но последнее время разговор протекал пока таким образом. Проводив своего хранителя взглядом, тифлинг повернулась к женщине, которая была связана. Свистяще выдохнув, направилась к ней.
- Пожалуйста… - тихий шепот со стороны пленницы заставил остановиться, заинтересованно склонив голову набок. – Детей… Вы же их в рабство продадите? Или заберете себе? Только не убивайте…
- Ммммм, - протягивает Зверица, снова подкрадываясь ближе, словно лесное чудовище, которому жители оставляют живую дань, чтобы одной жизнью спасти десятки остальных. – А ты с-с-слышала, что иногда в путь берут… Живую с-с-скотину, а не готовое мяс-с-со?..
Женщина не поверила в слова. Вскинула голову, с безумным отчаянием уставившись в безумное веселье. Задрожала, когда зеленые руки начали с ленивой силой рвать ткань одежды, освобождая нежное женское тело. Раздевала полукровка неспешно, со вкусом, раздирая платье на лоскуты. Женщина закрыла глаза, дыша трепетно, тонко, сводя с ума ароматом страха перед полукровкой. Обнажив добычу полностью, Зверица отступила назад, поглядывая по сторонам. Всадник на белой лошади мелькнул где-то вдалеке среди деревьев – Рич действительно присматривал, чтобы ничто не помешало маленькой игре капризной тифлинга. Униженная и голая женщина, беззащитная, с маленьким дитя во чреве… Полукровка щурится, рассматривая тело пристально, оценивающе. Не спеша ничего делать такого… Страшного. Ей нравится знать, что отсутствие одежды ломает дух жертвы. Заставляет трепетать, скулить внутри или вслух, бояться.
- Какое имя ты думала для… него? – белый взгляд задумчиво замирает на округлившемся животе.
- Я… Я не знаю, кто будет, - задыхаясь от слез и холода шепчет женщина, поддаваясь вперед, повисая на веревках. – Не надо… Пожалуйста… Не надо…
Все-таки она не сдержалась. Зарыдала, сломалась, осознала потерю. Поняла, что сама сейчас лежит на алтаре. И что жизнь ее не будет отдана во имя очередных Богов, а лишь ради потехи безумия Зверя. И Зверь поддался вперед, через мгновение уже прижимаясь к обнаженному телу, не отказывая себе в удовольствии провести рукой по груди, бокам… И замирая когтистой ладонью на животе.
- Так давай пос-с-смотрим? – вкрадчивое шипение касается уха, ровно как и змеиный язык, скользнувший по мочке и ниже, игриво прикусывают затем клыки за шею, едва сжимаясь. И не этот почти нежный укус причина последующего крика – острые когти чуть давят на женскую кожу, оставляя неглубокий порез… Впрочем, тут же рука оживает окончательно, вспарывая живот, проскальзывая внутрь тела, чтобы коснуться нерожденного дитя. Интересно, чует ли оно сейчас, что настал час увидеть дневной свет и мир вокруг? Чувствует ли он боль и страх матери? Глухое рычание нечеловеческого существа вырывается из глотки. Сменяется игривым урчанием, которое теряется в безудержном крике матери…
- Неужели вс-с-се мы такие уродливые приходим в мир? – брезгливо морщится Зверица, извлеча из женского чрева плод, уже сформированный в маленькое тельце с ручками и ножками, слишком большой и нелепой головой. Истекающая кровью мать с пустотой в животе сейчас временно утрачивает интерес полукровки, которая крутит в руках окровавленного ребенка, что уже мертв, но до того вяло подавал признаки жизни. Утолив любопытство, тифлинг небрежно откинула мертвое тельце в сторону, возвращаясь к его матери.
- Мои поздравления, ты с-с-стала матерью девочки. Но какая дос-с-сада, она не пережила роды, - полукровка снова нежно-безумно мурлычет на ухо женщине, бессильно повисшей на путах. Хмурится. – Ты тоже с-с-сдохла или лишь в обмороке с-с-с горя?
Левая рука обнимает добычу за плечи, притягивая к себе. Правая скользнула снова в дыру живота, устремляясь повыше и глубже, оттесняя мягкую склизкую ткань внутренностей,  достаточно аккуратная… Насколько это может быть. Женщина шевелится, вяло, тихо стонет, уже уходя отсюда, из мира.. А пальчики с острыми когтями уже добрались до сердечка, которое еще бьется. И впиваются в него, обрывая и утягивая вниз.
- И умерли они в один день, - смеется Зверица, отступая назад.
Кормиться плотью  убитой она брезгует, отпихивает ногой и тельце ребенка, которое валяется рядом. Рич, словно учуяв, что пора, возвращается верхом, а кобыла храпит и порывается уйти в сторону, едва сдерживаемая железом узды. Тифлинг, скромно потупив глазки, подходит – окровавленная, пышущая дыханием смерти и страданий. Блондин морщится, окидывая взглядом итоги ее игр, спрыгивает вниз и кланяется, снова шутливой манерой.
- Моя кровавая леди, вы утомились, позволите доставить вас верхом до кареты?
Пьяная безумием и кровью полукровка смеется, скалится и кивает. Человек помогает устроиться в седле, забирается следом, прижимая к себе.
- Слушай, ты смотри, а вдруг я ранимый? – шепчет приятный мужской голос на ухо, а остроконечное ушко на мгновение оказывается прикушенным, следом касается теплый воздух дыхания. – Вдруг вот так когда-нибудь не встанет на тебя, после очередного зрелища твоих развлечений?
- Трогай, - гортанно хохочет полукровка, с игривой улыбкой запрокидывая голову.
- Тебя?.. Да легко! – рука скользнула по животу вверх к ее груди.
- Езжай, говорю, - внезапная игривость голоса сменяется раздраженным рыком. Рич, бесстрашно фыркнув, легко пускает лошадь вскачь, которая всё так же взбудоражена запахом крови и готова заистерить в любой момент. Зверица не боится упасть, не боится скачки – крепкие руки прижимают ее к себе. Чего стоило научиться ездить верхом самой? Но полукровка не желает. Может и боится, в чем никогда не сознается.
А повозка, где все ждут, уже виднеется впереди…
Ехали до заката, почти не делая перерывов. Пищи хватало для всех, даже детям перепадали куски, а во встретившемся роднике пополнили и запас воды, и умылись – особенно в этом нуждалась Зверица, которую, казалось, совершено не смущало обилие чужой крови на одежде и собственной коже. Полукровка не ела пищу, которой кормились все остальные. И кормиться пожелала, когда наступили сумерки, потребовав у Грукха отдать ей первого теленка, самого младшего, но уже бойкого и активного. Того, в чьих глазах слишком мало страха.
И повозка остановилась вновь, а в этот раз в сторону деревьев от тракта отправились трое – гном, мальчонка, которому приказали следовать за ними, и Зверица, двигающаяся ленивой кошкой, покачивая бедрами и хвостом с ними. Отошли подальше.
- Малой. Видишь лес-то? Беги как скажу. Убежишь – бушь жить. Не смогёшь – звиняй, - Грукх развел руками, косясь на полукровку, которая не преминула осклабиться. Мальчик всхлипнул, но кивнул. Какое-то время стояли молча.
- Беги, - рявкнул гном, придерживая за руку тифлинга, которая напряглась было кинуться за добычей, которая замелькала пятками, стремясь скрыться.
- Жди-жди, Зверь моя, жди, - удивительное сочетание нежности и строгости, приказа. Полукровка рычит, виляя хвостом, свистя им как хлыстом. Глаза неотрывно следят за уменьшающимся силуэтом, который мечтал скрыться в сумерках среди деревьев. Она уже не слышит приказа догнать, стоит руке отпустить ее, оставить в покое – зеленая смерть рвется вперед. Утолить голод, испить крови, убить. На мгновение она теряет мальчишку из виду, тормозит, чтобы всмотреться в следы, попытаться учуять тонкую нить его жизни, что витает в воздухе. И взяв след, снова бежит, как гончая, натравленная на зайца.
Зверица настигла его, когда он выдохся и попытался схорониться в корнях. Голод и азарт погони избавили мальчишку от предварительных истязаний перед смертью – острые когти быстро и привычно вспороли горло, а затем рванулись к грудине, чтобы достать сердце – излюбленный плод плоти для безумия.  С урчанием она лакала его кровь, рвала и жрала мясо мышц, вгрызалась в тело. Вырывала самые нежные куски, глотала, почти не жуя. Через полчаса она всё равно сблюет большую часть сожранного, организм не справится с таким обилием крови и сырого мяса. Но голод требовал только этого блюда и никакого больше…
На следующий день в полдень подобная участь настигла и второго «теленка» - постарше, но гораздо более трусливого. Он не убежал далеко, страх сковал его силы и тело, а потому гном позволил небрежным взмахом покончить с трусом на месте, который рухнул на колени и заревел.
Осталась последняя добыча, в этот раз девочка. Девочка, мясо которой уже могло быть пропитано ужасом от страха и ощущения приближающейся гибели. Полукровка не спешила потребовать и ее жизнь, принимаясь кормиться наравне со всеми остатками провизии. Впрочем, тем же вечером двое верховых сумели подстрелить оленя, а потому на ночь был устроен лагерь – пленница была крепко связана, а остальные предались пиру из обжаренной на костре оленины, запивая оставшимся вином, кислым как неприятная правда. Само собой, что лошади были крепко связаны и освобождены от упряжи, а за происходящим вокруг поглядывали, держа оружие под рукой. Но это не мешало веселью царить у огня.
Зверица недолго составляла компанию пирующим. Лес ее звал, манил. Она до сих пор мечтала найти место, где когда-то родилась. Которое столько времени считала и звала своим домом, пока не утратила. А еще какое-то хищное наитие сообщало ей, что за ними следуют. Не хранители закона, не родственники с жаждой мести. Может быть, хищник, может – что-то иное.  Тифлинг молчала, никому не рассказывала. Но и не боялась сама, уверенная в победе, если произойдет стычка. Она лишь шепотом сообщила гному, что сходит развеяться. Тот небрежно кивнул, махнул рукой, отпуская ее, продолжая рассказывать очередную байку из жизни. И Зверица ускользнула в темноту, ступая бесшумно, заходя всё глубже в мрак ночного леса.

+1

3

Смеялись и пели колокольчики утра, осенние рассветы особенно звонкие. Лето уходит, и последние вкуснятины леса пропадают - незадачливых, беззаботных путников он перестаёт кормить, когда Самайн входит во владения.
Но до Самайна было ещё далеко, и, стоило пройти дождям, золотая осень вошла в свои владения. Ручьи звенели, лес шумел. С поля поблизости веяло странными, свежими, да не слишком приятными запахами.
Четыре часа медитаций пролетели, словно мгновение. Фин вышла из состояния необычно долгим выдохом, затем резко набрала в грудь воздуха, спрыгивая с облюбованной ветки и увлекая хвостом за собой плащ.
Ничуть не боясь вывалять его в росе - роса уже должна была раствориться в воздухе - девушка пролетела несколько метров вниз и мягко приземлилась на опавшую листву. Уперев ладони в упругие ягодицы, тёмная пронулась назад, демонстрируя солнцу налившуюся грудь, а после приступила к гимнастике.
Ничего не стесняясь, одичавшая, но не переставшая следить за собой девушка предавалась разминке так, словно её заперли в четырёх стенах на полгода. Не теряя пластики движений, она продолжала активно упражняться, разминая и разогревая мышцы после медитации.
Следом девушка плотно закуталась в плащ и босиком побежала к ручью, напиться водой и умыть лицо. Ручеёк был старым, и около запруды дно оказалось приятно вымощено камушками, так что отказывать в удовольствии хорошенько промять ступни на ней Фин не стало. Повторяя частые шипящие выдохи, она долго ласкала гладкие разноцветные камни, пяткой, пальчиками, иногда надавливая всем своим весом, а иногда обходясь скользящим движением, позволяющем прохладной водице ласкать ступню снизу тонкими потоками.
Вволю наигравшись, Фин с детской непосредственностью встретила вставшее солнце лицом, откинув капюшон. С каждым днём оно всё меньше причиняло дискоморта, всё глубже проникая внутрь и находя там отклики.
А изнутри Фин вакуумно-всасывающими движениями ласкала наполненность внутренней тьмой, поглощающей боль, ненасытной и опасной, способной стать щитом и мечом для безоружной грязнокровки. Сама девушка порой ощущала себя как тонкий слой между тьмой и светом, как маленькая песчинка между небом и землёй, принимающая качества среды, в которой оказывалась, плывущая в основном по течению, принимая мир, но порой отклоняясь куда-то, в поисках новых горизонтов и нового опыта.
Стоя в ручье, девушка настроилась на единство с природой, с ветром, с водой ручья, с твердью гальки под ногами, со слабым жаром и знойным светом солнца. С вековыми деревьями, обступившими полянку с разных сторон, с мелкими животными, крутящимися где-то поблизости: белкой на ветке, дятлом в двухстах футах к западу, норкой, притаившейся в засаде неподалёку от него.
Ходячее пятно скверны, порождённой едва ли не самим Тёмным, успело обрасти прочной шкурой и оплестись ветвями лесов. Подобно тому, как джунгли поглощают даже самый прокажённый город с круговертью сезонов, сорок лет странствий - не так уж и много по меркам бессмертных - позволили девушке и природе поглотить и запечатать тьму внутри.
Но только потому, что тьма всё ещё была частью Фин.
Мощная мантра “Веди меня” (Asatoma) на древнем языке наполнила воздух вокруг звучанием. Голос быстро растёкся, и лес вокруг по-прежнему звучал на одной волне с менталисткой, но теперь она вела, а он следовал, вторя её голосу и интонациям и затухая где-то вдали. Зона влияния голоса росла, пока он набирал силу, и не прекратила расти, когда он начал стихать. И лишь когда девушка неспешно двинулась сквозь лес, напевая всё тише, и тише, и тише, разбег волн принял вполне осязаемый размер.
За время странствий Фин успела понять, что после эльфов в мире откуда-то возникли “люди” - существа вроде орков, но выглядящие более эльфообразными, хоть и грубоватыми, а потому проще втирающиеся в доверие. Были ли они порождены демонами или нет - оставалось неясным, но прямой связи с Тёмным, обычно отдающейся неумолимо сильным голодом внутри, в них не было. В общем, эти второсортные смертные существа довольно-таки неплохо расплодились по миру, неся с собой смерть и разрушение, которым, впрочем, и эльфы порой грешили. Часть же людей, живущих осмысленно, была куда меньше - но и их можно было понять. Когда пытаешься выживать, кажется, что все способы хороши. И за некоторые расплата велика.
Люди, как правило, шумели в лесу. Немногие - называющие себя охотниками - принимали правила леса, и лес играл с ними в охоту, позволяя им выживать. Но сейчас лес предупредил Фин о людях, зная, что им лучше разминуться с чудовищем.
Однако Фин не без интереса двинулась на зов, стараясь довольно быстро закончить “веди меня” - но ни в коем случае не оборвать.
“Эквилибриум” (нет отсылки к источнику) зазвучал в её голове, открывая невиданную гармонию тела и лёгкость шага. Можно ли сбить с верного пути осенний лист, сорвавшийся с ветки? Опытная падальщица, с вечном голодным до крови и плоти нутром, девушка скользила сквозь лес на почтительном расстоянии, на кромке своего удалённого восприятия, зная, что странники не свернут с пути. Повозка, запряжённая лошадьми, двигалась вперёд, изредка останавливаясь, и Фин не упускала возможности вскарабкаться на дерево и погрузиться в очередную медитацию.
Когда тьма внутри пожирает всё, что ей бросишь, стирая “всякую язву, всякую болезнь, всякую рану, всякую огневицу и тресковицу”, ступать босыми ногами по земле несколько проще. Идиллия ворона, следующего за людьми, прервалась появлением чего-то постороннего, от чего у тьмы внутри проснулся аппетит, а кровь в жилах удивлённо колыхнулась.
Что-то, что начало сбивать дыхание при пении “Эквилибриума”.
Любопытство проснулось, заставляя замолчать. Любопытный нос вытянулся вперёд и падальщица заскользила к месту встречи, рассчитывая подсмотреть за происходящим.
Лес пытался предупредить её о ком-то, но Фин знала, он предупредит её, если её заметят. Со спокойствием, присущем верхушке пищевой цепочки здешних мест, менталистка двигалась вперёд, закрывая сознание и прочно защищая интуиции окружающих от своего взгляда.
Всё случилось быстро и кроваво. Разбойники… и нечто любопытные среди них. Нечто зелёное и родственное. И даже того же пола. Девушка не успела толком разглядеть - только почувствовать присутствие, только уловить движение.
Что бы это ни было, лес не относился к нему с большой любовью. Лес не любил и Финру первые лет десять. Просто лес вечен. И она вечна. Два бессмертных рано или поздно научатся сосуществовать. Или один уничтожит другого.
“Надеюсь, однажды два брата однажды будут снова вместе. Пусть всё вернётся на круги своя”
Встреча запомнилась скорее именно переживаниями, нашедшими отклик в душе молодой эльфийки. Почувствовав и поглотив её вибрации, падальщица выдвинулась следом, но сначала её ждал пир.
Бандиты всегда оставляют много трупов. В этот раз, возможно, стоило бы вмешаться, но незнакомка сулила куда больше полезного опыта, если попытаться изучить её, а не столкнуться лицом к лицу.
Дав им отойти, падальщица спустилась и осмотрела тела убитых, особое внимание уделив молоденькой девушке. Убийца была охоча до сердца. Ожидаемо, предсказумо, немного жаль, так как Фин и сама была бы не прочь.
Шипя мантру “вечный голод” (нет отсылки к источнику), Фин позволила себе вольность и слегка растянулась, словно змея, расширяя желудок. Не скрывая удовольствия, Фин начала с более-менее “обязательных” частей, избирая связанные с чакрами и максимально здоровые органы, включая, конечно, и сердца, и мозги, предпочитая глотать их целиком, не разжёвывая. К мясу она подошла чуть менее деликатно и наскоро запихнула в себя практически два пуда тёплой плоти. Жадность требовала сожрать ещё больше, и девушка не стала бы себе отказывать, если бы нечто более важное не беспокоило её. Отрешившись от волн удовольствия, растекающегося по телу, она постаралась собраться с мыслями и вернуться к вибрациям случайной встречной. Уловив направление отдаления, Фин двинулась следом, “заморозив” процесс выделения кислоты до того момента, когда разбойники останутся на ночлег, чтобы затем никуда не торопясь всё усвоить.
В процессе движения следом падальщица не раз и не два убеждалась, что жадность - это всё-таки плохо. С другой стороны, как всегда имела место быть традиционная диалектика: страдать сейчас ради преимущества потом, преимущество ничтожное, но навсегда, а страдания огромные, но утекающие, словно вода. Так что поступки были в согласии с разумом.
Переполненному желудку куда больше нравился вариант вместить в себя ещё столько же - но затем расслабиться в послеобеденной неге. Тряска похода и крайне мало крови, поступающей к нему, норовили вызвать несварение. Однако менталистка точно знала, что он тренированный и справится. Справлялся уже и не с таким.
Финра решила, что проще не пытаться сосредоточиться на куда более сложной технике, чем “Эквилибриум”, которая бы позволила ей воспарить. Кроме того, левитация отнимала много сил, и хотя полное восстановление уже барахталось у неё в животе, девушка предпочла не рисковать и не переоценивать разностороннюю направленность своего сознания. Вибрации незнакомки были слабы на расстоянии и требовали тончайшей настройки.
Впрочем, повозка старательно катилась по дороге. Спустя буквально полчаса интенсивной ходьбы Фин категорически разонравилась идея тащиться пешком за ними с набитым брюхом. Следуй бы они через лес, тот бы мешал уходящим и помогал ей, но на дороге действовали свои законы, более демонические нежели природные.
Потому падальщица чуть отошла от тракта и сосредоточилась на себе, зная, что при сближении с телегой снова учует зелёную незнакомку. Транс, связанный с магией крови, и мантра, отвечающие этому трансу, имели мало общего с размеренными “светлыми” медитациями. Это было беснование сродни тому, которое испытывали когда-то на злосчастном ритуале эльфийки, вкусившие предназначенную богу жертвенную кровь. Но в исполнении Финры, управляемое.
Роковой ритуал застал юную деву ещё до начала цикла, а потом она так и не успела познакомиться с особенностями организма. Ей хотелось, как и любой другой девушке. Однако, наблюдая за животными, которые использовали свои органы исключительно в целях продолжения рода, и за “грязными людишками”, затронутыми тленностью души и тела от природы, Фин не могла принять, что и все эльфы вокруг неё, включая её родителей, получали нечто особенное от полового удовлетворения. Связанная против желания с магией крови, начинающейся с красной чакры, Фин не могла не принимать подступающее и овладевающее ей желание каждый раз, когда усваивала много свежей плоти и крови. И прошло не так много времени, прежде чем она начала помогать себе движениями тела и руками, а порой и подручными предметами.
Каждый раз после ей было стыдно за это - как и за тьму, как и за связь, как и за ритуал. Однако древняя философия говорила о том, что мир нужно принимать каким он есть - и себя также. И что необходимо освобождаться от чувства вины.
Поэтому большинство оргий одного актёра заканчивались распеванием мантры очищения (Rang De), вслед за чем Фин поднималась с земли, отряхивалась и направлялась к ближайшему источнику.
Снова прикоснувшись в этот раз к воде того же ручья много ниже по течению, Фин с удовольствием омылась и спешно вернулась к дороге, преследуя разбойников. Живот снова стал требовательно плоским, аппетит пропал, хотя голод, идущий из тьмы, не оставлял её ни на мгновение после завершения ритуала.
Только что получив мощнейшую зарядку, она летела как ветер, свежая и полная сил. Во время войн Фин обретала и вовсе чудовищную мобильность, когда в течение суток были лишь три состояния: медитация, пиршество и левитация, а в последней она не уступала идущей рысью лошади… лошади, которая никогда не устаёт.
В этот раз она настигла разбойников на коротком привале, слишком коротком, чтобы его цели были ясны. Кроме того, зелёная незнакомка на этот раз не ощущалась, что было довольно-таки настораживающе.
Попытка полностью сосредоточиться на слепке её вибраций, отпечатавшемся в подсознании, не увенчалась успехом. Этой особы либо не было рядом, либо состояние её души радикально отличалось от тогдашнего. Фин хотелось верить во второе.
В этот раз сначала ощутилось присутствие чего-то другого, тоже родственного, но несколько непохожего на то, с чем довелось столкнуться накануне. Затем последовал визуальный контакт и лишь после этого Финра осознала, что та самая зелёная незнакомка только что выехала из леса верхном на белом коне с бандитом за спиной. И в воздухе витают нотки свойственной людям похоти. Свойственной людям.
Разбойники собирались продолжить дорогу, но теперь стучало немного меньше сердец. Лес тоже старался обратить внимание девушки на это. Не теряя мгновений, она отправилась по горячим конским следам, откуда вернулась родственница и что столь сильно прошило её эмоциональный фон.
Найдя ответ, Фин испытала гнетущее душу разочарование. Жестокость. Простая бессмысленная жестокость, иррациональная жестокость, лишённая всякого сострадания.
Присев на корточки, та коснулась младенца, впитывая в себя часть жизненной силы, попутно шепча строки молитвы, призывающей вернуть всё на круги своя, дать новое рождение душе, вернуть взятые силы обратно к их истокам. Она уже не боялась потерять время. Потерять то светлое, что питало её осквернённую душу, для Фин было всегда куда худшей перспективой.
Выкопав ямку, Фин вложила маленького человечка внутрь и присыпала землёй. Воскрешая память сорокалетней давности, ординарное для эльфийской знати обучение поэзии, она с трудом вытащила подходящее стихотворение.
Посмотри, как на улице тёмной твоей
Золотой хоровод нерождённых детей
Всё кружит и кружит – счастлив, нежен и свят –
Этот сказочный бал бестелесных ребят.

Знай теперь, почему поздней ночью немой
Детский смех колокольцем зальётся порой.
А на доброй ладони старушки-Луны
Отдыхают внучата, что не рождены.

Без обиды и страха играют всю ночь
Чей-то, может быть, сын, чья-то, может быть, дочь.
И с рассветом умчится в туманную глушь
Золотой хоровод неиспорченных душ.

* * *

Стихи А. Лукашёвой

Ком плотно встал в горле. И хотя никаких рациональных причин отказать себе в пиршестве над телом матери не было, Фин всё-таки двинулась вслед за разбойниками без промедлений. В душе отчётливо просыпалась ярость, чувство, питаемое тьмой и столь же легко скармливаемое тьме, когда это необходимо.
Но сейчас девушка не спешила избавляться от эмоций. Эмоции порой следовало смаковать…
Преследование продолжалось несколько дней. По всей видимости, полудемоническая тварь на каждом продолжительном привале съедала по одному из детей. Вернее, как сказать “съедала”... много что проглатывалось, а затем исторгалось обратно. Глядя на последствия этих “пиршеств”, Фин испытывала стойкое отвращение к преследуемой цели, а также к чревоугодию как пороку.
- Всё должно обращаться на пользу, - всегда было её любимым оправданием. И власть над собственным телом давала прекрасные возможности к раскрытию в себе этого порока в “непорочном” виде. Идёт же на пользу, что вам ещё нужно? А так…
Фин не отбирала жизнь, чтобы добыть пропитание, как правило. Не отбирала и пищу у нуждающихся, а несколько раз даже помогала заблудившимся людям. Она считала себя хорошей - насколько позволяла ей природа - и не любила переживать из-за того, как выглядят со стороны её продиктованные жаждой крови заскоки. Однако эти свидетельства неуклонно рождали в ней растущий конфликт. Теперь интерес Фин стал уже гораздо более полным, продиктованным желанием понять это зелёное чудовище и осознать, лучше ли она его или же такое же порождение скверны? Или это она - просто заложница своего наследия?
Вместе с тем, учитывая характер первой встречи, Финра питала смутные надежды, что девочка попытается сбежать - или бандиты предпочтут не присутствововать во время расправы. Можно будет попытаться спасти её. Обычно склонная пускать жизнь смертных на самотёк, помогая лишь в редких случаях, в этот раз эльфийка чувствовала сильнейшую причастность - и, допустив смерть двух мальчиков, была готова попробовать побороться за последнего ребёнка.
Продолжая следовать за отрядом по навигатору, настроенному на вибрации зелёной хищницы, менталистка дождалась очередного привала. Пока с шумом разбойники разводили костры и раскладывали вещи, менталистка еле слышно исполнила мантру “Следование и воплощение” (Shree Ram Jai Ram), позволившее неслышно взмыть к кронам деревьев и, вися там, в безопасности подплыть по воздуху в опасную близость от лагеря. Зелёная чувствовалась необычайно хорошо, и потому менталистка постаралась нащупать девчонку по эманациям страха. Оставаясь вне визуального контакта с лагерем, Фин не боялась пропустить что-то важное. Говорят, что наблюдатель меняет ход опыта самим своим существованием. Существенно это или нет, замеченной она точно пустит всё наперекосяк.
Стоя на одной из веток на высоте около восьми метров над землёй, менталистка потеряла ценное время и проследила, когда зелёная бестия покинула лагерь.

+1

4

Когда-то всё было иначе. Когда-то позволительно было ступать по лесной мягкой подстилке лишь под лучами солнца, что смягчались зеленой листвой, сквозь которые проникали и освещали мир вокруг. Когда-то ночь была простым временем для сна. Наверное, будучи ребенком, полукровка бы даже боялась темноты, не обладай способностью видеть в ней. Да и темноты ли стоит бояться? Нет, только того, что она скрывает в себе. Слишком много хищников избирает привычку избегать лучей света, чтобы оказаться бесшумными, быстрыми и добраться до беззащитной спины, чтобы всадить железные клыки и когти, коими могут служить и кинжалы, и стрелы, и всё, на что хватит фантазии. Художников, которые избрали для себя лишь один цвет - красный - становилось так много, что каждые день и ночь, которые удалось пережить в целости и сохранности, шли на вес золота. Какая ирония, что нынче жизнь - такое вроде бы сокровище, которое тем не менее может ускользнуть в любой момент. Несомненно, что закон пытается приструнить тех, кто сильнее, но разве способен ли он оказаться весомым поводом быть паинькой для каждого? Зверица помнила дни детства. Помнила каждый день, до сих пор, который приносил открытия. Когда-то такие важные и воодушевляющие, а нынче - просто смешные и бесполезные. Когда-то она пыталась спрятать всю эту боль подальше, запереть и не трогать. А теперь гном постоянно, случайно или намеренно, но затрагивал эти раны, не касался, а ковырял мимолетным прикосновением, заставляя взвыть, зарычать  и обрушить свою ненависть на того, кто рядом. О нет, союзники и те, кто был неприкосновенен по мнению вожака оставались нетронутыми. Не было нужды дрессировать ее и внушать это через боль и подчинение. Наверное, гному повезло, что иерархия звериной стаи так плотно влилась в разум тифлинга, принимаемая полностью и целиком. Всё было просто и потому было приятным в своей простоте. Подчиняться главному, уничтожать тех, кто мешает, на кого указали, кто не понравился, кто... В общем, список тех, кого, попросту говоря, нельзя было "кушать" был короче в десятки раз, а потому именно он и всплывал в памяти в нужные моменты.
Зверица стала той, для которой ночь - укрытие. Не совсем родная стихия приняла в свои объятия заблудшую душу полукровки. Обучила скрываться, пользоваться ночным покровом, мелькать в чужой жизни и пресекать ее, оставляя лишь кровавые следы, чтобы тут же скрыться и пропасть. Ночь подарила возможность запугивать тех, чьи глаза созданы для дневной жизни, чьё спасение лишь в пляшущем пламени факела, порождающего множество теней и образов в разуме, что лишь помогают устрашиться. Тифлинг не жалела ни о чем в своей жизни. Сколько тех, кто не мог спать по ночам после своего первого в жизни убийства? С оборотня начался ее счет отобранных жизней, сумма которых уже перевалила за сотню. И даже будучи тогда подросшим ребенком, измазанным волчьей проклятой кровью, на следующую ночь она спала как младенец, слегка облегчив свою боль утраты - месть порой помогала сделать вдох свободнее, чем накануне. А ненависть придала стремление жить. Первоначально она была бесформенным туманом, который скорее выпивал силы, а не прибавлял их. А потом сформировалась в облик, став не простой ненавистью, а избирая своей целью лунных, каждого проклятого луной. О ее слабости знали немногие и молча почитали обоснованный каприз. Поступали правильно - порывы объяснить полукровке, что не все перевертыши такие отвратительные твари могли понести за собой необратимые последствия. К примеру, внесение в список, к тем, кого нужно убрать немедленно, обязательно и проявить должную фантазию при убиении. Творческие порывы Зверицы порой ужасали своей бессмысленной жестокостью и искривлением разума. Быть может, знаток жизни и чужих душ сумел бы прочесть в кровавом почерке отчаянный крик о боли и зова помощи. Но вот едва ли бы этот некто сумел бы придумать способ достать искореженную душу из ее персонального ада, где покоя не будет никогда. Вероятнее всего, Зверица стала тем существом, избавить от страданий которое способна лишь смерть. Да вот заковырка, что за собственную жизнь она цеплялась всем, чем обладает, готовая вывернуться как угодно, лишь бы продолжать дышать и проливать кровь.
Полукровка уходила всё дальше, оставляя голоса за спиной. Уснувший лес успокаивал ее, хотя был чужим и совсем иным. Тифлинг не сомневалась, что не в этом месте родилась, но желала убедиться, чтобы все до единого сомнения покинули спятивший разум. Собственное безумие доставляло телу и душе боль словно ошейник, одаренный внутренними шипами, не дающий успокоиться и спрятать клыки. Какое-то время Зверица двигалась бесшумно по старой привычке, выработанной за годы, потом с приглушенным рыком метнулась к стройной высокой сосне, вздыбливая когтями щепки ствола и обнажая белую древесину. Всё с тем же звуком на губах, порожденным глухой ненавистью ко всему, полукровка свистяще хлыстнула по опавшей хвое, расшвыривая размягченные иголки во все стороны. Тяжело дыша, словно только вырвалась из безумной погони, уткнулась рогами в тот же ствол, подпирая ими, скребясь. Вспышки подобного рода стали слишком верными спутниками, возникая порой в невероятно неподходящие моменты. И даже не поймешь, что лучше - когда беспричинный гнев просыпался в окружении так называемых друзей или когда он нарушал покой в моменты, когда вокруг были чужаки, жизнь которых не запрещалось прервать взмахом когтей...
На мгновение Зверь жалеет, что не видит и не чует ни единой живой души, кровью которой можно было бы упиться. Хвост скручивается вокруг юного растения, которое уже претендует стать деревцом и успело обзавестись корой на тонком стволе. Но глухой хруст осведомил ближайшее окружение о том, что едва ли суждено дотянуться до лучей солнца бедному созданию флоры. Беснующаяся душой тифлинг прислоняется спиной к стволу, не зная куда деться. С жадностью вспоминает о последнем ребенке, чье мясо и сердце достанутся ей в любой момент - хоть сегодня, если вернуться к костру. Боль все-таки прорывается из груди, порождая уже не рычание, а смесь воя и рева, от которого и волки, и медведи сбежали бы, поджав хвосты. В этом голосе сплетались и страдания, и зов чего-то, что может их ослабить, и ненависть с вызовом ко всему. Наверное, любой бы содрогнулся, услышь подобный звук, леденящий кровь. Кроме родной банды, которые едва ли среагируют, а гном лишь порадуется, что ручное безумие в своей силе. Прервав свою странную песнь, что продлилась лишь несколько секунд, Зверица спасительно тянется жалом хвоста к затылку. Протяжная тонкая боль сменяется наплывом эйфории, которая резанула по глазам, размывая границы мрачного леса. Какое-то время тифлинг пытается отдышаться и привыкнуть к смене состояния. Наркотик помогает унять боль, но подобная возможность выпадает всё реже и реже, а подстегиваемая миром и вожаком в частности ненависть заставляет гореть заживо, отбирая и собственные силы, и черпая их из окружения. Полукровка продолжает двигаться вперед, идя бесцельно и неспешно. Так пытается убежать от себя тот, кто знает, что очередная попытка бесполезна, но продолжает пробовать снова и снова. Лес поражает своей безмолвностью. Ни единого взмаха крыльев птиц, ни единого шороха ночных жителей или просто потревоженных зверей. Куда уж там до призраков, нежити и нечисти? Впрочем, не слишком ли она беспечна в своей маленькой прогулке? Зверь замирает безмолвным изваянием, даже вечно живой хвост безжизненно устроился на хвое, а сама тифлинг попыталась впитать мир вокруг, прочувствовать всеми доступными способами восприятия, особенно слухом и выработанной с годами звериной интуицией, которая подсказывает об угрозе... Иногда, недостаточно заранее, чтобы избежать неприятностей. Наркотик притупляет чувства и разум, а безумие злобным сгустком пульсирует внутри, готовое вырваться для получения кровавой дани или обернуться желанием слиться в единое целое, поддаваясь зову похоти - это чувство было жидким хаосом, принимающее любую форму, не дающее себя предсказать.

0

5

Когда зелёная бестия покинула лагерь, девушка, на вибрации которой настроилась менталистка, не отреагировала достаточно ощутимо. Или не отреагировала вовсе. Да и разбойники, по всей видимости, достаточно уже привыкли к этой твари, чтобы по изменению накала и громкости их ночлега судить о положении своей главной цели.
Уход раскрылся лишь тогда, когда из леса донёсся душераздирающий гортанный вопль, в котором сквозило исступление, мощнейший психоэмоциональный выброс, острая нехватка чего-то, слабость, усталость, страдания… агрессия, ненависть, доминирование как средства заткнуть боль, как способ забыть о внутренней дисгармонии.
Сердце девушки сжалось, чуть не отозвалось, прониклось сопереживанием, которое легко оттолкнуло расплавленный в крови гнев с пометками “праведный” и “контролируемый”. Сглотнув, девушка начала отпускать “Следование и воплощение”, продолжая скользить в ветвях в сторону, откуда послышался голос, чтобы остановиться где-то на пути между открытым небом и незнакомкой. Застыв за стволом вблизи нового пристанища демонического отродья, Фин с лёгким скрипом опустилась на ветку и замерла, не издавая ни звука. Это не было испугом, девушка точно знала, что будет так - и сейчас пила тишину ночного осеннего леса, с упоением чувствуя, как ветер ласкает уголки губ и язык, на мгновения вторгаясь в пещеру приоткрытого рта - и тут же покидая её.
Наконец, связь устанавливается - чтобы тут же чуть не порваться при вводе наркотика. “Следование и воплощение” оказывается забыто напрочь, девушка удерживает связь, слегка сдвигая собственные ритмы, чтобы воздействием не выдать присутствия. Пульс Зверя зовёт за собой, он увлекает в самые тёмные чертоги души, к мрачному наследию, оживляя страсти, оживляя желания, оживляя чувство превосходства. Как утопающая в бездне собственной тьмы, распахнутой зелёной бестией, Финра впивается в лес, втягивая в себя его частоты, шумно проглатывая ртом комки воздуха - его песни, увлекая в единение себя и другую.
Связь начинает вырисовываться двусторонней и, чтобы как-то сгладить впечатление, Фин отсекает соединение с пленницей и начинает негромко напевать мантру “Единство” (Om Namah Shivaya). После первой пары фраз Фин начинает играть связками и дыханием себя и другой, подстраивая их под единоголосье, чтобы голоса звучали как единое целое.
Она выходит на ветку, стоя на пути между небом и незнакомкой, как и планировалось. И просто глядит вниз, не говоря ни единого лишнего слова, нарушившего бы ритм, пытается сосредоточиться и ожидает, пока Зверь повернётся к ней и откроет себя для обозрения. В треугольнике, состоящем из менталистки, зелёной бестии и леса, все рёбра натянулись, налились силой, образуя нечто мгновенное ставшее целым, что можно было бы разорвать, но не случайным движением, а лишь направленным усилием воли со стороны любой из сторон.
Как чёрный ворон на дубу, Фин сидела на ветке, упершись в неё ногами и придерживая себя когтистыми лапами. Длинный плащ спадал вниз, точно чёрный хвост, но вместо каркания изо рта тёк неразрывно-спокойный, тихий и необычайно сильный голос, который как будто поглощались лесом и наполнял всё звучанием, идущим изнутри.
Фин оставалась на ветке и изучала Зверя, не пытаясь пока ослабить связь и начать подготовку к бою, старательно убирая эту мысль, пытаясь выглядеть понятной для незнакомки - как тело и как ворох эмоций - но не раскрывая сознания, не спеша объяснять свои мотивы, которые были просты до смешного: любопытство. Или, следуя завету “всё должно обращаться на пользу”, погоня за новым опытом.

Отредактировано Кель’Финраклир (15-02-2015 17:50:13)

+1

6

Полукровка не жалела о крике, которому позволила вырваться на свободу спятившей птицей, ровно которой и она сама была. Даже стало легче, капельку легче, а за то, что может хотя бы на мгновение облегчить страдания, обезумевший Зверь готов отдавать не только золото, но хоть собственную конечность, позволив оторвать ее без притупления боли магией. Иногда, между тем, физическая боль действительно тоже помогала и уводила от боли души, которая представляла из себя переплетение рубцов и кровоточащих ран. А иногда получалось гораздо страшнее - страдания тела вплетались в страдания духа, порождая существо ужасающее, не дающее покоя нигде, не позволяющее отыскать утешения ни в чем - только чернота забвения может разрешить укрыться на своем дне. Всё противоречило себе - жизнь стала проще, скатившись до состояния цепного зверя, которому должно лишь рвать по команде и хрипло рычать ненавистью на весь мир. И в то же время истинным истязателем становился самый обычный вопрос, который можно было передать единственным словом. Зачем? Зачем было служить этому бессмысленному даже не злу, а нечто? Зачем было топить себя в прожорливой боли, которая не сжирала, но продолжала жевать острыми зубками ежедневно, ежечасно, ежесекундно? На эти вопросы не было ответов от порожденной ненависти, которая получала удары по самым мягким и уязвимым местам, чтобы пуще прежнего зубоскалила и брызжала слюной, намереваясь впиться в очередную глотку или сожрать чужое сердце, вырвав его из еще живой плоти. И невозможность оправдать свои действия, подчинение безумным приказам, страшные потехи злила только больше, притупливая остатки разума, чтобы стать уже не просто диким зверем, а черным чудовищем, ибо первые льют кровь лишь ради защиты и пищи, на крайний случай - территории. Наркотик ослабил метания нутра, которое носилось запертым в клети существом, не способное найти покоя ни за прутьями решетки, ни на свободе.
Зверица не ощущала того, что за ней не просто следуют, а вслушиваются в каждый эмоциональный оттенок ее полыхающей безумием ауры. Виной, быть может, примитивная толстокожесть - никакой сверхчувствительностью похвастаться тифлинг не могла, а интуиция порой решалась шепнуть о крадущемся убийце с кинжалом, пройтись холодком мурашек по спине, и та была выработана с годами, но не приручена предупреждать о каждой угрозе - или же смута рассудка, который пытался закрыться от мира, спрятаться, вгрызаясь в себя самого, только изредка выплескивая избыток ненависти боли в жизнь через порывистый удар по кому-то живому или неодушевленному предмету, сокрушая его в пыль или оставляя борозды от когтей. Она вообще позабыла про собственные подозрения, что за ними следуют. Она позабыла, что существуют эти "они", кому принадлежала ее свобода и кто были виновниками всего, что с ней творится. Полукровка пыталась прочувствовать лес, стать единым целым с ним, хотя бы быть принятой им на уровне опавшего листка, муравьишки - чего угодно. Лишь бы не быть сейчас одной, наедине с собой, закрывшись от мира всем, чем можно и отчаянно пытаясь докричаться сквозь стены, возведенные собственным разумом. Зверица не знает, когда успела из состояния настороженного, заставив напружиниться все мышцы в готовности поддаться в любую сторону, перетечь в состояние аморфное, словно обмякнуть самую малость и зажмурить глаза, вслушиваясь в дыхание собственное и лесное, ища звуки, которые бы помогли уверовать, что лес лишь уснувший, а не усопший навсегда. Первоначально, неясное пение, затронувшее уши, никак не отыскало отклика внутри, не посеяло панику и растоптанную самонадеянностью опаску, что рядом может оказаться угроза, которая пожелает отведать крови уже Зверя, а не наоборот. Какое-то время полукровка вслушивается в странные звуки, пытается выделить отдельные слова, хотя бы одно, которое окажется знакомым, подскажет общий смысл текущей музыки из слов и звуков. В песнопении нет угрозы, но поначалу она раздражает ровно зудящий отвратительным писком комар над ухом. Шумно фыркая, тифлинг мотает рогатой головой, ударяя ими затем с глухим стуком по древесному стволу, ведя себя как молодой конь впервые взнузданный паутиной ремней, которая злит прикосновениями к морде. Звуки не уходят, продолжая донимать, а затем незаметно проскальзывая внутрь, прикасаясь к болезненной душе. Наркотик, что ослабил и притупил, не дает выть и бесноваться, желая больше крови всех живых вокруг, а незнакомая до сих пор своеобразная музыка голоса вдруг вызывает отклик на удивление добродушный, смиряя ту боль, на которую не нашел управы собственный яд. Издав приглушенное ворчание, походящее на мягкий и незлобный рык, Зверица, на полминуты замерев неподвижно до того, перетекла неуловимо к основанию дерева, с ветвей которого и доносилась песня, несомая неведомым существом, которое наблюдало за ней, не прерывая игры голосом и продолжая очаровывать. Тифлинг словно вырвалась из забытья, вспоминая себя, странных друзей и ощущение преследования, которое иногда подгрызало эти дни в их пути.
- Это была ты, - хрипло проговорила хвостатая, глядя снизу вверх, не делая попыток подняться, атаковать. И наркотик, и голос утешали, сдерживали, сглаживали то, что так болело и терзало. Нет, в голосе и взгляде не было благодарного признания и любви. Может быть, белые глаза отражали легкую холодную заинтересованность. Но не стоило думать, что сейчас Зверь был беззащитен и подбит, а его оружие в образе кровожадной ненависти усмирено. И острые клыки, и не уступающие им когти были готовы пресечь жизнь всякого, кто на нее бы покусился. Только в данном случае притаившаяся полукровка не собиралась выступать инициатором и проливать кровь попросту. Даже безумие порой засыпало и отпускало из своей цепкой хватки... Взгляд сфокусировался на черном одеянии, а в памяти лениво всплыло, что когда-то подобная одежда была и ее вечным спутником, чтобы скрыть облик от всех и вся, не то что сейчас, когда внимание скорее привлекается к образу страшного Зверя.

+1

7

Уметь слушать - это значит в том числе и уметь молчать, и уметь принимать. Песня лилась, но девушка не говорила, она слушала, используя сокровенные звуки как сонар душ.
Незнакомка откликнулась почти сразу, но долго разматывала клубок эмоций и нитей, пронзающих лес и ведущих к падальщице. Фин было всё ещё интересно, эльфийская натура никуда не спешила и смаковала мгновения. Менталистка продолжала петь, твёрдо уверенная, что пока зелёная бестия рядом с ней, той невинной девчушке в лагере разбойников не грозит ничего.
А пока она просто слушала, чуть-чуть склонив голову набок, к стволу дерева, и немного рассеянным взглядом ловила свет, отражённый от кожи “родственницы”.
- Это была ты - , послышался голос, как и предполагалось, почти совпавший после настройки с голосом самой певицы, но немного выбившийся из картины.
Фин совершила холостое переливание энергии внутри себя, что сопроводилось непродолжительным свечением глаз. Настроенные на чистоту и единство, её глаза сияли светом звёзд и отражений в водах, таким же, как и блики вокруг.
Слова прозвучали, но они не требовали ответа. Фин продолжала пребывать в этой удивительной семи-гармонии, медленно стягивая струнку единения с зелёной, притягивая её к себе, заставляя тела звучать на одних частотах, сердца биться в такт, дышать как одно целое.

+1

8

Дыхание Зверя снова начинало уходить от успокоившегося ритма, который едва-едва удалось восстановить. Дыхание учащалось, переливаясь в короткие и порывистые вдохи и выдохи, а сердце гулким стуком отдавалось внутри, напоминая о своем существовании. Вся эта перемена ощущений не доставляла страданий, всего лишь будоражила и даже оттесняла наркотический дурман, освобождая от него. На мгновение полукровке становится так легко и свободно, что словно тело растворяется или перестает существовать, выпуская на волю, не сковывая материальностью. Ощущение длится меньше доли секунды, а затем пропадая, сменяя просто приятной тревожностью внутри. Но сейчас приятным покажется всё то, что не приносит дополнительной боли, а что помогает ослабить ее - приобщается к уровню божественных чудес.
Это существо очаровывает. Оно - иное в этом затихшем во сне мире леса. Оно не как дриада или нимфа, не сторожит покой, изгоняя всё то, что может принести вред и нарушить гармонию. Один лишь намек мыслей на возможность причинить вред этому существу, которое кажется теперь если не единым целом, то продолжением души, вызывает скверное отвращение к себе самой. Полукровка снова на мгновение прикрывает глаза, восприятие расплывчатых образов которое лишь мешает впитывать поток песни, подставляясь ему словно утомленным жаром солнца растением под ласковую прохладу капель воды. Зеленые руки касаются коры дерева, на ветке которого приютилась поющая, словно раздумывают - поддаться зеленому телу вверх, чтобы оказаться рядом, или нет. Зверица открыла глаза, перехватывая в этот момент ответное сияние глаз, в которых для себя увидела тепло и свет.
- С-с-спус-с-стис-с-сь, - протяжным шипением шепчет она, словно теперь ей неловко собственным голосом нарушать гармонию слов, которая даже ей, обреченной, несет спокойствие.
- Я не трону, - убежденно добавляет тифлинг, делая цепочку шагов назад, позволяя безбоязненно спустить неведомому существу вниз, на землю. - Но я хочу коснуться, - приплетается продолжение уже в мыслях.
Лишь теперь глаза выцепили и рога, венчающие голову, и хвост, который выглядывал из-за черного одеяния. Недоумение всколыхнулось внутри - тифлинг? Та, в которой тоже ютится кровь демона, кровь хаоса и силы? Но мысль тут же ускальзывает прочь, изгнанная норовистым мановением головы, а жест сопровождается снова тихим ворчанием вслух. Разум сладко задремывает, сменяясь трансом, очарованием. Это могла бы быть прекрасная ловушка, парализующая спокойствием души, чтобы потом поразить тело насмерть. Мысли всё еще живы, пребывают за какой-то тонкой стеной между реальностью и болью, к ним можно прислушиваться, но сейчас это скучно, неинтересно, неправильно. Существует лишь песня, тонкая связь между Зверем и существом, чарующий зов и желание прикоснуться.

+1

9

Внимание собиралось, как лучи из глаз, какие-то словно убегали в сторону, а какие-то - собирались в фокусе зрения, буквально врезаясь в материю. Предки Фин были хищниками, она сама была хищницей - её глаза смотрели вперёд. Даже не желая никого убивать, даже чувствуя единство со всем миром, когда внимание раскрывалось, как цветок, большая часть лепестков собирались на цели, вонзаясь в нём и сливаясь с её лепестками, вонзающимися в Фин.
Она смотрела, она слушала, жадно глотая каждую вибрацию, каждую деталь, каждую напрягшуюся мышцу, состояние каждого органа, стараясь словно высосать их из жертвы и заполнить своими, смешать ощущения и быть окончательно на одной волне: одинаково дышащими, желательно медленно и глубоко, одинаково голодными, желательно ненавязчиво, но сильно, одинаково возбуждёнными друг другом, одинаково одинокими, одинаково потерянными, одинаково отравленными ядом, желательно, не отравленными вовсе.
Расстояние и впрямь играло против них, потому менталистка не стала ждать повторного приглашения. Однако прерывать мантру было нельзя, а “Единство” предполагало спокойствие тела и духа - ловкий спуск по веткам раздробил бы слоги. Когда песня практически смолкает, становится особенно ясно различим далёкий плеск и шум ручьёв, призываемый сознанием по почти что телепатическому каналу и распространяющий по лесу, призывая лес отвечать.
Стервятник с грацией текущего ручья соскальзывает вниз по веткам, удерживая контакт, не разгоняясь и не замедляя ход, в процессе как будто случайно цепляясь плащом и постепенно обнажаясь с ног и до головы. В конце концов, с грацией кошки менталистка соскальзывает на землю, делая широкое движение головой и цепляя плащ рогами. Затем начинает неторопливо, скользящими вдоль травы шагами сближаться с новой знакомой, чувствуя чистоту её намерений, глядя в неё с ясностью зеркала и не в состоянии не отвечать её собственным порывам.
Гармоничная связь всегда отличается двусторонней составляющей: забирая, ты что-то отдаёшь взамен, увлекая другого собой, ты увлекаешься им.
И отвечая её порывам, заданным не засыпающим сознанием, но пробуждающими инстинктами, неспособными к лукавству, Фин не может не поддаться той смеси возвеличенных и скверных эмоций, что стоят мостом между промежностью и низменными желаниями на уровне алой чакры и чем-то возвеличенным, что приходит словно из космоса.
В хаотических звуках воды появляется мелодия, мелодия мантры “В поисках любви” (Ide were were), которая быстро подхватывается голосом менталистки. Фин сближается плавно и мягко, не отмеряя шаги, а словно скользя к цели, готовая обвить её, словно лоза, словно поток воды, и увлечь за собой. Но куда? Одновременно с тем, Фин сближается как средство, её призвали, и она пришла, раз она нужна ближе, значит, так тому и быть, и неважно что будет дальше - прикоснувшись чакрами к чаркам подруги, синхронизировав ритмы, они станут в достаточной степени единым целым, чтобы не было дальнейшей необходимости различать, кто является источником какой мысли, какого порыва, какого желания.
Где-то в глубине тьмы, живущей внутри менталистки, начал просыпаться потусторонний голод, охочий до чего-то более редкого и вкусного, чем даже жизненная сила. Фин постаралась не отвлекаться на него, и чувство начало расползаться внутри, образуя своего рода пустоту. Девушка отпустила страх, что собеседница его почувствует: пусть чувствует. Этот голод всё равно не получит зелёную бестию, как не получил саму Финру, потому что они станут слишком близки на эту короткую ночь.
Мантра “В поисках любви” по-своему влияла пустоту внутри, одновременно и расширяя её, и наполняя какой-то осмысленностью, альтернативностью, наполняя звуками, из-за которых она переставала быть пустотой, но всё ещё оставалась тёмной, неосвещённой, непознанной и, может быть, даже опасной.
Фин двигалась вперёд, намереваясь соприкоснуться со случайной встречной как можно скорее и теснее, зная, что та уже давно потеряла восприятие реальности и видит всё это, словно сон. Только годы практик прокладывают прочные мосты между уровнями сознания. В остальном в переходах теряются воспоминания, возникает чувство ненастоящего. Свидетелей нет, и риски выглядели минимальными, а любопытство жгло и несло вперёд, на сближение, ближе, ближе и ближе.

+1

10

Со стороны такое очарование иным существом могло походить на трепет мышонка перед подползающей змеей, которая завораживала своим приближением, парализовывала страхом. Окажись неведомая незнакомка вампиром, потребуй она своей песней подставиться горлом под клыки и отдать всю до единой капли своей крови этому живому призраку - Зверица не медлила бы, рванулась бы навстречу, спеша вручить собственную жизнь добровольно, отдаться укусу смерти. И все-таки трусливые опасения, носящие имя инстинкта самосохранения, успели легонько куснуть, высунувшись из зыбкого аквариума, где теперь плескались все чувства, в том числе и безумие с болью, отделенные зыбкой стенкой, порожденной пением слов, от Зверя. На мгновение что-то внутри встрепенулось, попыталось осознать происходящее... И тут же оказалось утянутым остальными ощущениями в обитель их плена на сейчас. Полукровка даже затруднялась ответить, чем является сейчас - она помнила собственную расу, имя истинное и полученное, большую часть кличек за свою жизнь, помнила многое... Но про себя ли? Ничто не вызывало отклика, а пустота, скопившаяся внутри служила блаженным отдыхом после всего. Сияющие глаза незнакомки удерживали, не неся в себе угрозы. а белоснежные глаза Зверя прекратили таить в себе колючий холод, сменившись каким-то покорным дурманом. Наркотик уже давно отпустил из своей хватки, отступил назад,и более в его услугах тифлинг не нуждалась. Трусливый страх высунулся из аквариумной воды снова, нашептывая про разные поверья, что у Смерти может быть облик, и что она - та, от которой не убежишь, потому что не захочешь.
- Как интересно, что если это - и есть Смерть, то она моей крови, - насмешливо словно ответствует собственным опасениям Зверица. - Как интересно, что она пришла в ночной тишине леса, а не изволила прийти за мной в бою. Если это сама Она, то мы давно должны быть подругами, скольких подарила я ей? А пожелает меня забрать... Так я подумаю, последовать или откупиться последним... теленком.
Страх что-то бурчит, но следует приказу и скрывается среди остальных запертых чувств. Полукровка переступила на месте, склонив голову набок, наблюдая за спуском незнакомки. Обладает ли именем подобное существо? Способно ли оно говорить, а не петь? Насколько древнее оно?.. Вопросы ощущаются и слышатся словно издалека, тут же утихают. Потому что сейчас всё неважно, всё теряет значение, все слова - прах. Важно лишь слушать эту песнь, слышать ее и впитывать всем, чем можно. Зверь отвечала на текущую музыку слов долгим взглядом, учащенным стуком сердца, дыханием, движением собственного тела и хвостом, который уже давно не валялся безжизненной лозой на земле, а покачивался в воздухе. Она сама не могла понять подобного, но почему-то в какой-то момент словно утратила себя, пересекаясь чем-то (не душой же?) с приближающейся навстречу призрачной - такое слово вполне подходило к сути встреченной незнакомки, а в мыслях проявилось внезапно.
Зверь двинулась навстречу, не дожидаясь, когда подойдут к ней. И каждый шаг совпадал с шагом Призрачной - тяжело было понять, кто вёл инициативу слиться мелодикой движений, обладать единой пластичностью, стать отражением... Вёл ли?
Оказавшись прямо перед певущей, новая песнь которой взбудораживала и волновала, сменяя первоначальное спокойствие, Зверица внезапно подалась в сторону, уходя за спину, но прижимаясь к боку, как ласкающаяся кошка. И само собой, совершенно случайнейшим образом зеленые руки словно неловко задевают одеяние, которое цеплялось лишь за рога... Позволяя ему черным бесформенным комком с мягким шорохом рухнуть на землю. Ноздрей хвостатой касается приторно-сладкий аромат, который тоже знаком ей, не понаслышке. Какая ирония, что от Зверя чаще пахнет пролитой кровью и Смертью насильной, когда от призрака пахнет Смертью спокойной?.. Прикосновения полукровки заставляют и запахи сделаться единым целым, смешаться. И нырнув за спину с одной сторону, она бесшумно и стремительно вынырнула с другой, всё так же гибко прижавшись своим боком, оказываясь уже лицом к лицу и вглядываясь в сияющий взгляд.

0

11

Короткое, плавное и выверенное движение головой - как уступок, чтобы плащ всё-таки упал. Не колеблясь, Фин преследовала незнакомку лицом, встречая всем телом, стремясь максимально сблизить позвоночники, центральный энергетический ствол, средоточение и центр меридианов. Медленная синхронизация чакр - поглотить её состояние, наполнить своим. Принять её и отпустить своё. Достигнуть гармонии.
Но не просто гармонии, а гармонии под контролем её сознания.
Девушка давно поняла, что жилка доминирования, свойственная многим её родственникам, прочно закрепилась в её собственной душе и лишь обтянулась металлом, когда ритуал был пройден. Она хотела и была готова поддаваться, быть ведомой, но только какое-то время, пока сознание не требовало снова взять всё в свои руки. И лишь убедившись во власти над ситуацией, Финра могла снова расслабиться.
Сближение было выверенным технически, но каждый раз приносило новые, незабываемые ощущения от сближения, от трансляции эмоций. В голове зелёной бестии было слишком много мыслей о смерти. Слишком спутанный клубок чувств к этому явлению. И мало что могло воздействовать более подавляюще на менталистку, для которой жизнь - как череда возможностей, как средство самовыражения, как бесконечный источник влияния на мир - была священна.
Дав зелёной бестии обойти вокруг себя кругом, Фин с разумной для этого момента нежностью чуть-чуть повела вперёд ладони и положила их на зелёные бёдра, сближаясь и заканчивая менять последние штрихи: пропорции тела, рост и формы, дублируя оные у Зверицы и полагая, что свои родные всё-таки немного более практичны. Обладая присущей любым властным над своим телом существам манией к перфекционизму, Фин постоянно пересматривала собственные эстетические предпочтения и практические качества тела, но неуклонно старалась при этом нравиться не только себе, но и другим, которых она обязательно встретит завтра… или ещё через сорок лет.
Однако сейчас странное смущение подталкивало девушку к тому, чтобы максимально копировать незнакомку. Она не была уверена, что зелёная бестия её оценит естественной - чувственная власть чувственной властью, но определённого рода смущение было. Держа ладони на бёдрах девушки, менталистка старательно пыталась прижаться и довершить начатое, после которого та будет полностью во власти Фин… а сама Фин - в её, но это пустяк. В дуэте может вести только тот, кто умеет. Кто не умеет - не сможет. Вдобавок, натренированное сознание готово работать, игнорируя эмоции и отдавая приказы в соответствии с ранее заданным планом.
Пока была единственная проблема. Фин хотела удовлетворить любопытство и спасти девочку. За властью она гналась по старой, привитой дедом и не им одним привычке. Но вот что делать дальше с этой властью - она пока не знала.
Природа подскажет. Та природа, что лежит внутри стоящей напротив и не такой уж и незнакомой родственницы.
- Ide were were nita ochun, Ide were were…
Мантра продолжала струиться с губ девушки, и лес вокруг шумел листвой и ручьями, поддерживая её и захватывая ею обеих полукровок.

+1

12

Смешав запахи, касаясь горячей кожи, обжигаясь внезапным теплом, Зверица плавится внутри, поддается и уступает. Не в ее правилах вести игры так, ее слабость всегда обманчива и пускается лишь как пыль в глаза, чтобы раболепствовать перед сильным противником или для собственного интереса. Но ее непокорная суть неожиданно преклоняется, поддается внезапной готовностью дать себя перестроить, перекроить... На некоторое время. В противоречие состоянию, и звериная душа, желающая играть властью и подавлять, стоит лишь в стороне, готова вернуться на место, если ее позвать или пустить обратно. Прикосновение горячих ладоней к собственным бедрам вызывает тихое шипение, которое не искорежает песнь, а вплетается. Зверица чувствует мелкую дрожь своего тела, порожденную отнюдь не страхом. Она даже не задумывается, кто может быть сильнее и опаснее, кто умертвит быстрее, пожелай ударить сейчас. Ее поклонение смерти и неутомимая жажда подносить этой Богине обильную жатву бестелесной вуалью спали с плечей, как и черный плащ призрачной. Полукровка не понимала происходящего, но уже и не хотела этого, потому что лишние вопросы и слова не нужны. Ничего не нужно, а голос должен создавать песню, не несущую в себе смысл, но унимающую метания внутри. Больше от голоса ничего не нужно...
Прикосновенная нежность усмиряет остатки искусственно созданной жестокой сути. Никто никогда не поверит, что именно эта полукровка, белые глаза которой теперь могли быть сравнимы со светом, а не холодом зимы, была чудовищем и инструментом для создания ауры страха вокруг кучки головорезов для мира. Никто не поверит, что именно это существо отчаянно кричало несколько... Нет, время теперь тоже потеряло свое значение. Полукровка теперь чувствует жизнь леса вокруг, тишина пропала, перестала звенеть и навеивать мысли о мертвости лесного мира. Зверица поддается вперед, прижимаясь к горячему телу, ее собственные руки скользнули по бедрам призрачной выше к талии, ускальзывая за спину, касаясь гладко и легко. Недоверчивым зверем тянет она рогатую голову к плечу девушки, свистяще вдыхая воздух с запахом, чтобы распробовать его, вкусить и впитать...  И издавая удовлетворенное мурлыканье, ощущая и примесь своего запаха теперь, который в сочетаемой гармонии сладко томит. Ее ладони замерли на спине под лопатками, скрестившись и слегка надавливая, чтобы заставить поддаться навстречу. Потеревшись щекой о тепло нежного плеча, тифлинг раздвоенным языком неуловимо скользнула по шее, едва касаясь и оставляя влажный след, который тут же поспешил поцеловать прохладой воздух вокруг. Зверицу заводило прикосновение к горячей жизни, песня будоражила, всё так же удерживая и смиряя боль, хвост порывисто повел из стороны в сторону. Ей не хотелось, чтобы этот поток слов прерывался, всё внутри протестовало против подобного. И все-таки полукровка позволила себе кощунство: расцепившиеся ладони разделились - одна скользнула к пояснице, а вторая рука приобнимала за плечо, когда губы полукровки встретились с губами призрачной.

0

13

Икусство и вести и подстраиваться - ещё не искусство близости. Хотя, конечно, надёжный залог минимальных успехов. Мы рвёмся туда, где нам проще, а от нас хотят настоящего “я” и ждут идеализированных действий. Единственный способ оставаться на одной волне - быть на ней, направляя чужие желания либо следуя им.
- Nita ya, - голос девушки замер в паузе, завершая последнюю строчку, которая так заискивающе звучала как новое начало, что последовал искушённый выпад существа напротив.
- Ide were were… - и растаял, словно туман, когда поцелуй коснулся губ. Мелодия пульсировала и, уже вбирая последние слоги, можно было почувствовать - это завершающая строчка, почти совпадающая с открывающей, но отличная как минимум интонациями.
Журчание ручьёв становилось слышно отчётливее, лес всё ещё звучал этой мелодией и, казалось, пел голосом менталистки. Всё ещё тело вибрировало в такт мантре, настраивая, увлекая тело зелёной бестии за собой. И в то же время, уязвимая, испытывающая совсем другого рода стыд за поступок, менталистка потянулась губами в ответ. Сохраняющее ясность где-то вдали сознание сосредоточилось на ощущениях: не все поцелуи одинаково безобидны, и весь вопрос в том, какой этот или нет?
Ноги чуть согнулись, правая устремилась вперёд, и лёгкое движение ладонью предложило сделать то же самое, как бы переплетаясь. Руки легли точно так же, как и в случае партнёра: в делах, в которых Фин не была искушена, она доверяла техникам партнёра, чувствуя, что у той на душе, но, увы, не за душой.
Хотелось всё-таки знать именно это. Не слишком длинный хвост скользнул в сторону, оплетая бедро и, словно повинуясь наитию, щекоча кончиком низ живота. Кожу на хвосте Фин предпочитала держать в чистоте, он часто использовался ей с довольно-таки развратными задачами и порой, казалось, жил своей жизнью в удовольствие хозяйке. Сепарация сознания позволяла получать куда более полное наслаждение от бытия самой с собой. После этого опыт близости с кем-то ещё - а неискушённая эльфийка пока что именно так близость и представляла - носил странный, немного пугающий характер.
И всё же доверие торжествовало. Фин взяла управление обоими телами в свои руки, стимулируя железы на выброс за выбросом в кровь, рассеивая ферромоны и накаляя вожделение с умопомрачительной скоростью, наслаждаясь тем, как легко зелёная бестия увлекается этим.
Немного позже ты устанешь, обязательно устанешь, а я спасу ту бедную девочку, - подумала Фин, вспоминая о своей цели. Но не сострадание, а некое другое чувство вело её, и, впитывая желания партнёрши, добавила так же мысленно, - Или мы вместе сделаем её частью наших бессмертных тел и душ.
К счастью, телепатический контакт менталистка не установила - и пока не собиралась. Она предпочитала быть поющим существом, которое, может быть, и вовсе не умеет говорить. Так больше шансов выдать себя за что-то не от мира сего, сохраняя схожесть момента со сном.

+1

14

Ничего не произошло, когда сближение случилось, когда каждый до единого разделяющий сантиметр был преодолен. Разум не вспыхнул блестящим озарением, тело не пронзило судорогой блаженства или боли, но какой-то комок приятного волнения внутри все-таки беспокоил, вызывал трепет. Прерванная песнь продолжала жить не только в памяти, она словно теперь не зависела от губ призрачной, эхом блуждала вокруг и эхом отзывалась в ушах и сердце. Поцелуй Зверя знали многие, но осталась в живых меньшая часть. И все бы они рассказали, что прикосновение губ таило в себе жажду властвовать и подчинять, желание сломить и укротить, даже редкая податливость ее тела не скрывала откровенного и низкого зова похоти в себе, ненасытного так же как и жажда крови. Этот поцелуй был совсем иным - первоначальная дерзость, решившая прервать текущую песню, словно отступила, на манер морской волны, которая с вызывающим шипением накрывает берег, касается ног и с песчаным шуршанием уходит назад, словно смутившись своего поступка.
Губы касались с робкой нежностью, которой могли позавидовать самые скромные девы, оставшись впервые наедине со своим возлюбленным. Губы словно боялись переступить невидимую черту дозволения, после которой прекрасное видение, дарующее душевный покой, испарится и растает в руках. И отстранившись спустя нескольких мгновений ласковости, губы беззвучно что-то прошептали, что-то бессмысленное в своей неуловимости и тишине, но такое важное сейчас, порожденное тем самым волнением внутри. Фразу, прозвучавшую слишком тихо, чтобы позволить ей выжить и впечататься в память. Это не было опьянением, но возможности мыслить здраво и хладнокровно потонули на дне, засыпая.
Тело полукровки с какой-то яростной скромностью откликнулось на немое предложение прикосновений, отвечая зеркальным движением навстречу, стремясь стать отражением, слиться дыханием, ритмом сердца, слиться прикосновениями, порывом странного танца, требующего стать единым целым... Или это уже случилось?
Забытье и беспамятство вернулись в ином облике - собственная жизнь, жизнь обреченной на сжирание ребенка, жизнь союзников ушли в сторону, имена расплылись зыбким дымком, рассеиваясь в памяти, чтобы потом снова собраться резкой и цветной картинкой, отравляющей болью реальностью.
Новое прикосновение вызвало волну дрожи, заставило порывисто прерваться в учащенном дыхании; лишенные до того движения руки ожили, начали с мягкой пластичностью скользить по бокам, животу, то спускаясь к бедрам, то взлетая к плечам, повторяя все контуры тела призрачной непривычной нежностью, осторожностью существа, способного убить единым взмахом когтей. Собственный хвост полукровки в такой же неистовой ласке касался спины призрачной, легкой редкой щекоткой зовя поддаться вперед еще больше. Губы снова прильнули к губам, уже требовательно-страстно, но без пошлости, всё так же даря поцелуй неги, не похоти.

0

15

Что оставалось менталистке, кроме как вести эту игру дальше. Изгнав стыд, она медленно углублялась в страсть, не находя иной стратегии, кроме как отражать действия зелёной, активно шевеля губами и конечности в непрофессионализме, но старательном подражании. В то же время, настроив себя и партнёршу, Фин могла заставлять её мышцы сокращаться, а оба тело неуклонно возбуждать, разминать и снова возбуждать, и так пока наконец партнёрша не начнёт подходить к нужной кондиции. Успевшая стать искусной в развлечении и ублажении самой себя при помощи простых ментальных трюков, Фин оставила вокруг мелодии струящейся песни, но из горла начало вырываться дыхание, шипящее, полное страсти и голода, обращённого к Зверице.
Я бы тебя сожрала, целиком! - юному чудовищу было сложно сдерживать возбуждённые мысли, и - то ли от незнания, то ли от жажды поглощения, но предоставленная самой себе и забывшая об ответственности и о первичных принципах милосердия, Фин была готова действительно исполнить это совершенно буквально. Возможно даже постараться как-то скомбинировать ряд своих способностей к контролю над телом, чтобы проглотить целиком. Искушение было велико, и девушка смаковала картины, которые неуклонно отдавались резкими ответными порывами в животе. Немного позже ей стала интереса возможность ознакомить Зверицу с другой частью своего тела, которая хочет жрать не постоянно, но зато особенно сильно, однако та, по всей видимости, и так проявляла какой-то нездоровый интерес.
Сложив два и два, Фин приняла тот факт, что и эта порочная тварь склонна заниматься тем, от чего у людей появляются дети, ради удовольствия. Однако настрой диктовал скорее принимать подобный уклад мысли, нежели отвергать, и девушка снова и снова двигалась в такт, стараясь упреждающе реагировать на действия зелёного монстра и полностью их копировать, ни говоря ни слова, но ловя дыхание и дыша в такт... Ситуация просто выбила Фин из колеи, но слишком уж манящей и соблазнительной она была, чтобы не уступить ей, исследуя, куда же уведёт её партнёрша и когда наконец поймёт, что только от Фин зависит, получит она наслаждение или нет.
Что бы ни думала зелёная о себе, но её тельце сейчас в руках разума существа, которое считает подобное удовольствие не столько греховным, сколько редким и ценным, а потому собирается - как только придёт смутное осознание, сладкое принятие, подобное сладкому принятию звериной натуры девушкой - потребовать привести маленькую жертву.
И вот тогда нужно будет впервые включить в дело волю и не соблазниться жаждой крови, плоти и тьмы. Она пришла не сожрать обеих, а изучить одну и спасти другую. И только так, и никак иначе. Сложно было признаться, что действительно хочется, и виновата в этом вовсе не зелёная бестия, но и сама осквернённая эльфийка.

+1

16

Быть может подсознание улавливало и понимало то, что сейчас откровенные игры плетутся с существом куда более опасным, чем сама Зверь. Ощущение возможной угрозы игривыми коготками прошлось изнутри, поскребывая и щекоча, но полукровка не соотнесла подобное предупреждение от полусонных инстинктов с происходящим сейчас, граничащим между реальностью и сном. Скорее, приняла за один из новых оттенков голода. Возбуждение было однообразно в своей примитивной, но чувственной природе... И все-таки в каждом случае, в каждом новом танце с кем-либо было по-своему уникальным и неповторимым. Первоначальная робость, которая самоуверенной волной было нахлынула и тут же отступила, уходила в сторону, сменяясь былой непокорной дерзостью, желанием перехватить правящие поводья в свои руки и вершить ситуацию по-своему, не подавляя целиком, но проявляя свое верховенство в целом. Освобожденная от оков, живущая своей жизнью песня продолжала будоражить и находить отклик внутри.
Зверь подается вперед, словно пытаясь возвыситься, показать себя источником влияния на происходящее, на саму призрачную. Руки теряют нежность, показывая властную хватку капризного существа, которое не привыкло слышать отказ или обращать на него внимание. Полукровка всегда получает желаемое, иногда не сразу, иногда не совсем в том облике, как планировала первоначально... Иногда, очень редко, в своих желаниях хвостатая могла уступить, если интерес внезапно угасал или переключался на что-то иное. Но в подобном случае неполучение нежелаемого гордость никак не задевало, позволяя отмахнуться от прежних целей и почти сразу их забыть.
Поглаживающий спину призрачной хвост ускользнул вниз к ногам, чтобы соединить их, сплетая и спутывая, рывком поддавая к себе. Мышцы полукровки напряглись, выбиваясь из прежнего единства, переставая делать зеленую полудемоницу отражением и продолжением второй полукровки, нарушая гармонию... Чтобы с мягкой силой усадить и следом уложить ту спиной на хвойную подстилку, утягиваясь за ней и склоняясь сверху. Теперь было время властности отступить назад, позволить себе сплестись с прежней способностью давать нежность, стараясь быть существом и ласковым, и в то же время не давая увильнуть от силой даренного подарка. Создать противоречивую, но невероятно будоражащую смесь, на которые Зверь была мастерица.
Теперь тифлинг была значительно увереннее, склоняясь над своей жертвой, щекоча ее кончиками черных волос. И сейчас руки полукровки были значительно наглее, подвижнее в своих настойчивых ласковых прикосновениях, позволяли себе гораздо большее, чем вначале, то и дело уходя ниже живота. Требовали расслабиться, подчиниться и отдаться на волю полудемоницы, что сейчас пытается вести танец, стать лидером. Губы снова требовательно было потянулись к губам призрачной, но в последний момент ушли в сторону, спускаясь к шее. А зубки игриво прикусили кожу, не причиняя ни грамма боли. Хвост освободил от хватки и в данный момент касался внутренней стороны бедра, слегка извиваясь. Впрочем, Зверица была готова встретить сопротивление, желание перехватить ее лидерство, заставить подчиниться ее. Подобные мысли щекотали, заставляя внутри как-то сладко напрячься.

0

17

Фин с долей неохоты приняла желание партнёрши доминировать, подчиняясь, но плотно прильнув и не позволяя той разорвать или ослабить связь, направляя её так, словно позыв был частью их танца. Вместе с тем девушка не была готова оказаться в положении жертвы без должной боеготовности, а потому постаралась слегка потянуть время. В глазах мелькнула короткая мягкая вспышка, наполненная мыслями о тигре. Ощущая себя грациозным, чудовищно мощным и опасным хищником, менталистка постаралась достичь сродства максимально незаметно, и лишь потом позволила себя повалить.
Её ладони, после кончики пальцев, а в конце концов - ногтей слабо и нежно скользили по спине девушки, скрывая смертоносную угрозу вплоть до того мгновения, когда будет слишком поздно. Фин не стала экономить силы, вызывая когти в момент опрокидывания на спину, сопровождая это изящно стихающей вспышкой света, как обманчивый знак подавленного сопротивления. Кисти и пальцы трансформировались быстро, наполняя лапы крупночешуйчатой крепостью, крепостью металла, глухого на стук, и характерным чёрным цветом, превращая их в жуткие демонические инструменты пыток и убийства. Эльфийка не испытывала природного сродства в этих переменах, они завораживали её как раз своего рода противоестественностью. Несколько мгновений спустя крупные лапы с широко расставленными остроконечным пальцами, острыми, словно наточенные кукри, и прочными, словно выкованные из тёмной стали, продолжили безумную пляску по спине зелёной, однако теперь старались не выдать затаённой в них опасности. Фокус сходился снова, и сошёлся на следующем изменении, покрывающую кожу подобной шкурой, немного более разряжённой, но ничуть не менее прочной... сошёлся - и остался, готовый в любой момент воплотить её, если потребуется дать отпор.
Монстр не вырывался наружу. Штрих за штрихом, он воплощался в молодой и многострадальной менталистке, пока ещё не претендуя на власть над ней, но уверенно напоминая об остром чувстве голода. Фин продолжала предаваться неге, слегка разделив затаившегося хищника, который может не понадобится. Конечно, она не могла получать всего удовольствия - но и стыд слегка ослабевал, его заместил полностью охотничий азарт.
Финра сглатывала всё чаще, стоя над пропастью в смутном осознании собственной опасности для окружающих, которые лично ей пока ничего не сделали. Закон джунглей звал её, манил, и внутреннее стремление пожирать неуклонно разворачивалось за спиной охотницы в виде многолапой тени, тянущей свои когти и щупальца к жертве с недвусмысленным интересом, совсем не тем, что вёл Фин за зелёной бестией.
Смешалось всё: голод, страх, азарт, подчинение и обратное ему чувство власти, интерес, сочувствие к далёкой девочке и снова голод.
От телесного подражания не осталось и следа. Изменённое за годы жизни в лесу тело снова возвращалось в своё естество, но куда более зловещее естество. Рога медленно двинулись дальше, словно вытягиваясь из головы, так, что капюшон плаща уже не мог накрыть их, а хвост налился силой, полной почему-то безудержного обезьяньего веселья.
Сопротивление Фин носило растерянный, разносторонний, не преследующий никакой конкретной цели характер, достаточно слабое, чтобы не быть настоящим вызовом, но достаточно уверенное, чтобы вызывать азарт его преодоления. Несмотря на локальный разлад, она ещё пыталась удержать синхронизацию, позволяя вместе с подавленным сопротивлением кожаному хвосту устремиться в нутро партнёрши, порождая стимулируемый ментальным усилием пульс, заставляющий мышцы сокращаться в такт движениям. Чувствуя, что что-то тёмное совершается не с ней, Фин жадно прильнула своим эмоциональным нутром к партнёрше, с обезумевшей ненасытностью всасывая в себя ощущения, эмоции партнёра, порывами воли многократно усиливая их и возвращая, чтобы поглотить снова - ещё больше. Самоконтроль дал трещину, и смертоносные когти начали оставлять небольшие бороздки на коже партнёрши, однако тут же пришла ясность: лапы спустились вниз, обхватывая за счёт вновь возникшей длины кондитерские изделия зелёной бестии, а сама она постаралась вытянуть боль и дать партнёрше быстро забыть её, не ощущая тревоги.
Фокус на подготовленной способности приходилось возвращать снова и снова, и это неприятно отвлекало от наслаждения чувствами, струящимися водопадом по эмпатической связи. Однако дисциплина была хорошо знакома Фин, и практическая самодисциплина не была заброшена за время жизни в лесу. Менталистка знала твёрдо: власть над миром начинается с контроля над собой.

+1

18

Безмятежность подвела. До последнего момента полукровка не ощущала, что ведет игру на зыбкой поверхности болота, что так обманчиво казалась твердыней. И сейчас, слишком сильно увлекаясь необычными ощущениями, погружаясь в омут происходящего с головой, Зверь не ведала, что по ее уязвимой и доверчиво неприкрытой спине скользят когти, один взгляд на которые заставил бы замереть от ужаса и страха ощутить их силу на своей шкуре. Тифлинг была удовлетворена тем, что призрачная не сопротивилась, позволила уложить себя на обе лопатки. Окажи она отпор истинный, не играясь робостью - именно за такое малое притворство приняла полукровка в мыслях попытки потянуть время перед тем как поддаться - то весь момент был бы испорчен. Ибо Зверь совершенно не понимала, когда ее капризным желаниям не потакают и смеют противиться, пытаясь отстоять свою волю. За все годы пребывания среди ребят, легко проливающих кровь, полукровка воодушевленно пропиталась этим ремеслом, став в чем-то хуже ребенка богатеньких аристократов, привыкшим всё получать безнаказанно. Ну а если очередная живая игрушка показывает норов и еще не понимала, с кем имеет дело, то в дело вступят... О нет, родителей у Зверя нет, а братья по духу заступятся за нее лишь в том случае, если позовет их или окажется в дурной передряге. Полукровка могла проучить сама, убедить, что лучше потакать ей во всем, а ее острые коготки и зубки да ядовитое жало умели уговаривать самых строптивых.
Она пойдет со мной... - какими-то прозрачными и бледными рыбками плещутся обрывки мыслей. Мелькают и пропадают всё в том же аквариуме, где оказались заперты вместе с болью, безумием и жаждой крови, отделенные песней, которая уже не поется, но продолжает жить. Как же отравила их ядом эта троица? Она моя. Она будет только моя. А если она исчезнет, то я найду ее. Я всегда ее буду искать...
И все-таки слишком поздно разум, тонувший в зове голода, похоти, множестве оттенков звука и цветовых чувств, встрепенулся. Взбудораженная полукровка даже не сразу поняла, что пробудило ее из полусна, почему мир внезапно резко пошатнулся в попытках ее восприятия встать на ноги, теряя плавность очертаний. Какое-то время она продолжала скользить по границе между острой, неприятной реальностью и тем самым сладким полусном, зыбким другим миром, построенным на чувствах и эмоциях, утаскивающий за собой как стремительный поток играется с деревянной щепкой, не потопляя ее, но держа в своей власти... В мир, где была сладкая песня, которая убаюкивала всё дурное, что дарила жестокая жизнь. Полукровка почти уже надумала насильно усыпить себе разум, вернуться обратно к полутрансу, хоть при помощи наркотика, хоть самовнушением, когда... Глаза словно бы впервые вгляделись в ту, которая лежала перед хвостатой. В ее рога, в ее смену облика, которая таила в себе теперь настоящую угрозу. И именно коготочки этого существа прошлись по спине не то в порыве страсти, не то наслаждаясь сдержанной силой. И сейчас ощущать эти крючковатые орудия на собственной заднице Зверю было слегка некомфортно. Несомненно, она все еще была в паутине голода, которого не смущали даже такие тонкости как возможность потерять жизнь, ее дыхание было сбито, а сердце учащенно билось. Но сейчас тифлинг была бы не прочь высвободиться, отойти подальше и... Кажется, убежать не хотелось, но быть в чужой власти было против принципов. Полукровка, поднимаясь на ноги и выпрямляясь, прикусила собственную губу, до угрозы вот-вот почувствовать вкус своей же крови. Неприятно, больно, но - действенно, чтобы скинуть с себя опьянение, податливость и попытаться отстраниться хотя бы на эмоциях. Кажется, в белых глазах, которые глянули на призрачную уже с былым холодом, промелькнул укор и обида на подобную неблагодарность.

+1

19

Вот всё и случилось.
Фин смутно осознавала чувства после разрыва, не настолько ясно, как мгновение назад, но одно она чувствовала точно - страх. Страх манил хищницу, он словно дразнил её, и голод внутри откликался весьма довольно. Игра продолжилась, она обрела совершенно новый вкус, новый цвет. Сознательно она понимала, что, скорее всего, сможет сдержаться, но на уровне желаний игра стала выглядеть иначе.
Боишься - значит жертва. Если ты побежишь, я догоню тебя и съем. Если ты попытаешься напасть, я сломаю тебя и съем. Если ты попытаешься затаиться - я признаю твою неискренность... и тоже съем.
Глаза говорили: бежать некуда, ты в ловушке, которая тем крепче, чем сильнее ты пытаешься из неё вырваться. Закон болота, закон противодействия силам природы: они всегда победят, чем сильнее противодействие, тем сильнее действие. Будь лепестком, будь травой, лети по ветру, гнись, танцуй... если хочешь сыграть - Кель'Финраклир не против.
- Я - это смерть, - напомнила девушка на Высокой Речи, подзывая языком для нового поцелуя, - и сегодня мне нужна одна: либо ты, либо девчонка. Разожги мой аппетит - и я сожру вас обеих.
Собравшись с мыслями, та постаралась максимально ясно дать настройку на пленницу, чтобы у зелёной бестии не оставалось сомнений. Ноги раздвинулись в попытке обхватить Зверицу, если их помощь потребуется, а когти мягко - но уверенно - впились в кожу, не протыкая её самостоятельно, но норовя это сделать при любом неудачном движении противницы.
Глаза вспыхнули, в этот раз - подготавливая тело к возможным царапинам, чтобы оно восприняло их куда легче, создавая своего рода буфер из психической энергии, принимающий на себя возможные повреждения и не позволяющий жизненной силе покидать оболочку до поры до времени. Сила растеклась вдоль сосудов, наполняя и внутренности и обволакивая, пронизывая всё тело менталистки, становящейся все более и более смертоносной. Да, она почти наверняка уступает зелёной бестии в умениях. Но - судя по увиденному - той не приходилось встречаться с достойным противником, а для Фин это будет полезный опыт. Она всё равно несколько более искушённая в перемещениях по многоярусному лесу.
Новый голос, наполняющий силой себя и соперницы, вырвался из слегка сдавленной груди, стремительно набирая мощь. Это был голос гор, голос ветров, голос неколебимой мощи, следующей из знания цели, из верности принципам, независимо от их характера, их природы, их морали. Голос, говорящий о том, что преданному слуге - света ли, тьмы ли, даже просто собственной веры - всё по плечу. Внутри Фин ликовала, ей было интересно, сможет ли найти зелёная бестия что-то в себе, чтобы дать отпор... что она будет делать, когда внутри нет твёрдого стержня, когда желания сменяют друг друга?
И всё же внутри Фин жил свой маленький страх. Страх потерять контроль. Теперь, когда она заставила и Голод, и Любовь (сострадательную любовь, обращённую лицом к чуду жизни) сплестись вместе ради её цели, самой страшной по своим последствиям ошибкой было бы потерять контроль... Сможет ли она доверять самой себе после такого?
Ответа менталистка не знала.

Отредактировано Кель’Финраклир (20-02-2015 19:57:28)

+1

20

А полукровка не боялась. Несомненно, ощущала недовольство от утраты контроля. Или вся ее власть представляла из себя поигрывания ледяной фигуркой, которая внезапно водой утекла сквозь пальцы? И вся ситуация совсем недолго подчинялась ей, если подчинялась? Но тифлинг действительно не боялась. Да, как-то напряглась слегка внутри, не желая оставить собственную зеленую шкурку в крючковатых когтях, не желая платить жизнью за удовольствие, которым лишь поводили под носом, не дав вкусить и распробовать. Может быть, даже ощущала раздражение, ибо только распалилась, поддалась, позволила себе увлечься игрой, когда всё так внезапно прекратилось. Несомненно, что по ее воле, но Зверь не была ценителем игр со огнем при максимальном риске обжечься. Как нормальное существо, она предпочитала избегать боли, позволяя ей промелькнуть даже в телесной близости в очень дозированном количестве и под определенное настроение. Сейчас она восстанавливала себя, возвращала всё в единое целое, в один сосуд, а не размещенное по разным уголкам сознания. Только боль и безумие пока продолжали держаться в сторонке, не получив приглашение вернуться в общий коллектив чувств и ощущений. Тень и эхо песни всё так же сдерживали их, а сама полукровка смутно догадывалась, что пожелай ее действительно убить - это могли сделать раньше. Пожелай ее убить с жестокостью - боль бы лишь усилили, а не уняли, всё просто. Полукровке просто не нравилась возможная угроза рядом, которая могла оправдаться, а могла и пройти мимо. Но эту ночь она предпочла бы провести, поддаваясь зову голода тела, а не проливать еще больше крови, раз эта жажда заперта где-то под замком...
Она все-таки склонилась снова, сдержанно, контролируемо, без прежней страсти и порывистости движений. Целовала долго, упираясь одной рукой о землю, а второй - огладила шею, ускальзывая выше, чтобы зарыться в волосы, игриво-нежно, без заискиваний и противоположной этому властности. Оторвавшись наконец от губ, словно пользуясь подобной паузой как возможностью поразмыслить над ответом, полукровка приподнялась снова, поглядывая сверху вниз на лежавшую перед ней сестру по демонической крови, но тем не менее имеющую свои преимущества, даже находясь в такой, казалось бы, уязвимой позе. Она поверила сходу словам призрачной, которые оказались приняты и поняты скорее интуитивно, чем услышаны ушами и переведены разумом, а еще впитаны в слишком буквальном смысле. И собственные размышления про то, что - а чем демоны не шутят! - развлекается нынче она с самой Смертью, принявшей облик существа смертного, не показались совсем уж чушью. В конце концов, быть может это всё сон, вещий сон, а сама она потеряла где-то рассудок и сознание, валяясь в корнях какого-то дерева, сраженная собственным наркотиком. Зверь склонила голову набок, глядя с каким-то лукавством, ощущая, как ее хвост поглаживает ноги призрачной, не пытаясь их пленить и скрутить, а сама она прислушивалась к прикосновению когтей, готовая все-таки извернуться от нежелательных объятий.
- Тогда ты должна быть благодарна с-с-своей с-с-слуге за с-с-столь богатую дань и дары, - отозвалась полукровка, на удивление легко сравнивая себя с подобным. Впрочем, будь тифлинг хоть на сколько религиозна, она действительно поклонялась только бы Смерти, моля ее принять иные жизни, подаренные легко и щедро, но пока не заглядываться на жизнь самой полудемоницы. В общем, существуй такая Богиня - обрела бы сходу крайне верную жрицу, готовую на всё, по мере своих скромных возможностей.
Полукровка чувствовала зов, который щекотал, пытался выбить из собственного каркаса, утащить за собой, поддаться былому потоку чувств, но сопротивлялась как могла, надеясь, что лишь первоначальная беспечность была причиной, что она так легко поддалась странным соблазнам.
- Убить ее для тебя? - усмехнулась клыкасто Зверь.

Отредактировано Ритца (22-02-2015 18:31:11)

0

21

Задыхаясь в порывах чувств, в пляске разделённой страсти, было мучительно сложно признаться в том, как резко несколько мгновений назад это было перевёрнуто. С сугубо материальной точки зрения всё было просто. Финра подготовилась к бою, становясь смертельно опасной, зелёная бестия признала её превосходство и принялась ублажать менталистку в надежде на спасение своей шкуры.
Но на более чувственном уровне всё было куда сложнее, куда сложнее. Страсть пылала, формировались различные образы, тёплые и приятно прохладные, накладывались друг на друга, ассоциировались друг с другом, в конце концов, определённое чувство схожести и единства ощущений и эмоций создавали абсолютно беззастенчивый перенос морально-этически запретного самолюбования на другую, которая становилась практически зеркалом - и всё-таки оставалась другим существом.
Фин была искренне счастлива своим переживаниям и мыслям, и радовалась ничуть не меньше ощущениям и откровениям партнёрши. И неприятно-кислый привкус неблагодарности появлялся у неё внутри, когда она раздумывала о том, что собирается просто забрать у хищницы добычу. Конечно, менталистка понимала, что она вовсе не еду отнимает, но не было ли упоение болью выступало ли сейчас в качестве своего рода "raison d'être" этого существа? Кем оно было привито? Откуда взялось? Печать скверны, наложенная пускай и выборов - но однократным выбором - на саму Фин ощущалась ей гораздо более сильной. И всё же её природа не призывала к беспричинному разрушению, она несла созидательный порыв с тем зловещим уточнением, что созидание самой себя девушку прельщало ничуть не меньше, чем чего-либо ещё.
Однако, несмотря на все эти переживания, Финра не собиралась проявлять больше сострадания к хищнице, чем к жертве. Ведь, несмотря ни на что, она бродила по лесам с лиходеями, и пощады не знал никто из них. Внушить отвращение к этим людям и нелюдям было немного за пределами развитых способностей девушки, и та не пыталась как-то повлиять на родственницу по демонической крови исподтишка к её сознанию. Перебрав в уме несколько вариантов, девушка рассудила так: людской век короток. Рано или поздно он пройдёт. Обычно цепной волк имеет только одного хозяина и умирает раньше него, а если нет, то становится опаснее дикого собрата почти что для всех.
А если люди попытаются убить Зверицу до того, как это случится? Здесь Фин могла лишь признать, что эльфы и люди обладают качественно разной жестокостью. Эльфийская продиктована неуважением, своего рода безразличием к судьбе жертвы, принуждением её принять, что она - никто и звать её никак. Жестокость младших рас, напротив, редко отличалась безразличием, её вызывало что угодно: стах, желание доказать себе собственное превосходство, желание найти кого-то более жалкого, чем они сами, чтобы их мучить...
Фин пропускала через себя эмоцию, в корне противоречающую собственному мироощущению, но призванную защитить эту ядовитого цвета и жала тварь, ставшую довольно-таки небезразличной для лесной странницы. Она несла ненависть к людской жестокости, отвращение и раздражение, от которого слегка несло воздаянием. Но воздаяние придумали для того, чтобы оправдывать им агрессию, чтобы купить моральное право отвечать жестокостью на жестокость.
Зверице было ни к чему знать, как на самом деле складываются кирпичики в сознании менталистки. И не бес ли противоречия демоническому голоду вызывал в ней стойкое, практически непреложное желание сохранить жизнь обеим, кому она только что угрожала.
Зелёная бестия что-то произнесла, обращаясь к Фин, но та лишь ответила не слишком-то мягкой вспышкой глаз, продлевая действие когтей, по которым уже пошли первые трещинки отторжения, и пополняя объём амортизирующей псионической энергии, растворённой в крови. Завершать пляску страсти не хотелось, и хотя у обеих девушек по отдельности были причины не заниматься этим друг с другом, их единение как будто жило своей жизнью и имело свои похотливые желания, зовущие продолжать до потери чувств.
И всё же исполненная смешанных чувств ухмылка зверицы, вспомнившей о жертве и задавшей вопрос, в котором напрямую звучало слово "убить" на Общем и какие-то ещё фразы, судя по всему, просящие одобрения. Менталистка отрицательно покачала головой.
- Мне нужна живая жертва. Только живая, - требовательно проговорила девушка на Высокой Речи, старательно чеканя слова и глядя в глаза зелёной бестии, стараясь понять, правильно ли она поняла внутренний порыв партнёрши, - и невредимая, - добавила она максимально уверенно, глядя в глаза.

Отредактировано Кель’Финраклир (22-02-2015 18:26:42)

+1

22

Зверица была капризной. Привыкла получать то, что хочет, без особых компромиссов. Однако сейчас она чувствовала готовность не то что поддаться, но пойти на некоторую уступку, принять странные торги. Разумеется, что за просто так она не подарит ничью жизнь, а особенно той, что ей самой уготовлена на корм и кровавые потехи. Тем более, что это последняя душа из пойманных, а когда еще получится предаться дикой охоте, ощутить себя беспощадным хищником, поджарой гончей, которую пускают нагнать зайца, но не отбирая затем добычу, а позволяя вволю ее потерзать? Сколько дней они следуют вдоль тракта, не встречая караваны и отдельных путников? Впрочем, иногда затишья в кровопролитии позволяли как-то легче вздохнуть, расслабиться, отойти от бытия прожорливого до чужих жизней пламени, которым ее желали видеть. Всё чаще полукровка не спала по ночам, наслаждаясь каким-то покоем и тишиной, если подобное позволяла почти вечная боль, от которой лишь нынешняя ночь принесла спасение. Темнота меняла восприятие, ощущения, позволяла уберечь какие-то крохи от ее былой сути, выжившие до становления эпохи Зверя. Позволяла спастись от всепоглощающего огня, которым Зверь была, которым уничтожала не только чужие жизни, но и саму себя, в первую очередь саму себя. Она даже уже не задумывалась, какие итоги принесет за собой горящая реальность, как будет жить дальше, если... Если что-то произойдет. Возможно, что тифлинг намеренно предпочитала не помнить, что на месте даже самого страшного пожара в итоге остается лишь мертвый серый пепел.
Полукровка без ложной скромности рассматривала тело призрачной, лежащее перед ней, отмечала и то, что ей нравится в ней, и что выглядит слишком уж агрессивным. Как забавно, встреть такую незнакомку несколько лет назад, даже десятков - точно бы приняла за оборотня, попытавшись немедленно убить. Лишь потом, после цепочки разных событий, где или получала по рогам и иным частям тела, или слушала словесные нотации, Зверь сумела осознать, что не всё то, что может изменить свой облик - проклятая луной кровь. А прикосновение когтей теперь как-то будоражило, вызывая мелкую дрожь внутри, почему-то сладко-приятную. Быть может, как раз подобные ощущения испытывали уже ее жертвы, когда она заставляла уединиться с ней, угрожая отобрать жизнь, если ей, так сказать, не понравится потраченное впустую время? Но угрожать убить было слишком скучно, все прикосновения были пропитаны отвратительным раболепством, стремлением угодить, выслужиться. О, несомненно, что порой она ценила лесть, но подобное имело слишком приторный, лишенный интереса вкус, а потому сколько раз с негодующим рыком она заставляла себя отпрянуть назад от сопливой ласки, взмахивая когтистой рукой, чтобы обагрить ее еще горячей кровью?
Зверь усмехнулась, улавливая несогласие со стороны призрачной, глядя, как она качает рогатой головой, требуя чего-то иного. Говорит настойчиво, но без ярко-выраженных приказных тонок... За которые полукровка могла бы еще сильнее оказаться недовольна. И в знак предупреждения этого, что не ей владеть волей хищницы, не ей приказывать, Зверица сморщилась в оскале, зарычав приглушенно - так изведенный и раздраженный пес, нежелающий пока кусаться, но могущий это сделать предупреждает, что пересечь границы уже ничего не стоит, а что будет дальше - история покажет.
- Я приведу, - вплелись отчетливые слова в негодующее рычание, которое постепенно угасало, пророкотав напоминанием, кто есть кто. Хвост, уже давно извивающейся в воздухе, обнажился жалом, но тут же спрятал оружие обратно. Полукровка чувствовала, что когти не будут пресекать ее попытки извернуться из их хватки, отпустят свободно, что и произошло. Прищурившись белым взглядом на ту, что назвалась смертью и потребовала себе живую жертву, не проливая крови, тифлинг без страха повернулась к ней спиной, уходя в сторону их лагеря. Даже то, что безумие ослепляло ее, когда она выбралась на свою странную прогулку, не было помехой - собственные инстинкты и умение чувствовать лесной мир на уровне хищника ей помогали не заблудиться. И сравнительно быстро Зверица вернулась к своим, несколько раз оборачиваясь за спину - ей было интересно, преследует ее призрачная или осталась ждать на месте.
Все уже спали, лошади нервно зафыркали, почуяв ее, а оставленный на карауле один из новичков встрепенулся, хватаясь было за меч. Зверица скривилась насмешливо, прошествовав мимо. Запах кислого вина она ощущала явно, а потому не сомневалась, что просто так товарищи по проливанию крови не встрепенутся. Новичок - к слову, тот самый на длительную жизнь которого полукровка не поставила бы - попытался было выяснить, где она была и почему так долго. И оказался очень быстро поставлен на место - череда царапин когтей на щеке напомнила ему, что он - маленький щенок, которому не пристало тявкать громче, чем стоит... Особенно, так обращаться к ней. Осадив дурака, выпустив пар, Зверица рывком подняла на ноги связанную девчонку, которая, слава демонам, была цела и невредима, лишь ежилась в ожидании наихудшего. Полукровку сладко щекотал чужой страх, а контроль над жизнью хрупкого существа уже нашептывал на ухо, что к чему отдавать то, что можно оставить себе? Почему не убить прямо сейчас, не выжрать сердце, не умыться горячей кровью, лакая вволю? Где гарантии, что отдав последнюю из живых, она потешит голод, останется жива, а не будет забрана смертью с собой? Приглушенно зарычав, полудемоница грубо толкнула в спину назначенную жертву, как будто та была виновата во всех грехах. И слава демонам, что никаких вопросов и всхлипов не было от девчонки, иначе она прекратила бы дышать в тот же миг. Не освобождая рук ребенка, Зверь вела ее, гнала чередой грубых ударов в спину в сторону леса, туда, откуда пришла. И оказавшись снова в лесной глуши, пристально поглядывала по сторонам, отыскивая взглядом ту, что назвалась Смертью... Но была ли ей?

+1

23

Вслед за шорохом удаляющихся шагов, по лесу растеклась мантра "Сила через преданность" (Om Hum Hanumate Vijayam), сначала с большим трудом зародившаяся в груди поддавшейся соблазну девушки, а после постепенно набирающая уверенность, и пусть ослабляющая контакт с зелёной бестией, но наполняющая саму менталистку столь желанным самоконтролем. Сил было потрачено довольно-таки немало, но не следовало ждать, что Зверица задержится надолго. Размявшись, девушка небрежно проработала каждый сустав, после чего приступила к локальному усилению собственной оболочки.
Фин предельно отчётливо осознавала, что не стоит ждать от незнакомки того, что она незаметно притащит с собой целый разбойничий лагерь и придётся либо бежать, поджав хвост, либо сражаться не на жизнь, а на смерть. И всё же какая-то опаска была. Поэтому ограничиваться достигнутым менталистка не собиралась. В конце концов - и ей было тяжело это скрывать - ей нравилось воплощать себя как нечто куда более опасное и жуткое, чем она является. Вкупе с наследием трёхтысячелетней давности, с отпечатком Тёмного, Фин понимала, что способна превратиться в нечто ничуть не менее кошмарное, чем демон во плоти. Но всё это требовало времени и приводило к тому сносу крыши, что эльфийка предпочла бы не рисковать так жизнями других. Стоит дать страсти повести - и ты будешь с поразительной лёгкостью уступать себе, заключая один за другим маленькие контракты с совестью практически на каждое действие, уходя глубже и глубже, а в конце концов дашь полную волю монстру внутри - но только на этот день.
Отойдя немного в сторону от места встречи, стараясь больше слушать, чем петь, Фин убедилась, что прямо сейчас ей ничто не угрожает. Вслед за этим приступила к одной из наиболее сложных и одновременно приятных трансформаций. Мало кто знает, насколько свободно вихляет на самом деле параметр роста, как он меняется в течение дня, на какие казалось бы аномальные явления способен наш организм, если научиться управлять его сменой и раз за разом расширять границы.
Без отличной медицины, без способности позаботиться о себе такие опыты всегда были опасными, но после очередного объедания Фин не раз и не два бралась за тренировки. Конечно, разрастаться в связке с поглощением плоти и стремительным набором массы было куда более практичным и имело куда более далёкие пределы, но, увы, в ясном сознании практически ни разу не исполнялось.
Фин дала суставом размяться, мышцам растянуться, позволила телу пугающе быстро расти, слегка стягиваясь в обхвате. Наиболее ощутимо вытянулись конечности. Слегка приплюснутыми ладонями со снова увеличившимися когтями лаская вытянувшиеся ноги, едва ли ощутимо более округлые, чем палки, менталистка не могла не наслаждаться другой особенностью - сейчас они высотой достигали практически человеческого роста.
Увеличенное тело не обретало силу или живучесть, соответствующую размеру. Излишняя длина мышц, наполненных поддерживающей энергией, лишь незначительно для столь монументального изменения давала выигрыш в производимом усилии ценой проигрыша в скорости и сноровке. И хотя определённая псионная поддержка не позволяла телу стать совсем впалым и больным, долго оставаться в таком состоянии не было никакой возможности. Организм плохо, очень плохо переносит подобное.
За годы странствий по-настоящему вырасти эльфийке удалось в лучшем случае на семь дюймов, и часть этого - бесспорно - относилась к элементарному взрослению. В глубине души Финра понимала, что может развиваться гораздо быстрее, предаваясь тёмным аспектам своего существа, и ей чертовски привлекательна подобная перспектива, но всё же сознание, определённая верность заложенным в детстве идеалам, бес противоречия с собственным наследием и, в конце концов, отсутствие тёмного влияния извне - всё в совокупности не позволяло ей свернуть на кривую дорожку.
Сейчас, глядя на землю почти что с десятифутовой высоты, Фин торжествующе улыбалась. Сабли когтей вытянулись и теперь могли без труда проткнуть человека насквозь с хорошего размаха - жаль только собственной массы немного не хватало, чтобы чувствовать себя неостановимой. Снова кратковременная концентрация, непрекращающееся пение - и постепенно наросты, образующие когти, поползли вниз, с предплечья на плечи и вдоль по телу до самых носочков, где-то чаще, где-то реже, вызываю острое желание срочно отведать что-нибудь солёненькое, желательно, пудов так шесть для начала.
Поддерживать сосредоточение на буферной энергии, циркулирующей в крови, далее почти не имело смысла. Увы, вернуть её обратное в собственное распоряжение оставалось невозможным, и она медленно утекала, в то время как сама менталистка сладко улыбалась, смакуя момент следующей встречи с зелёной бестией. Конечно, можно было бы позволить себе и немного больше косметических деталей для пущего задора, но это в конце концов могло действительно подвергнуть её смертельной опасности час-другой спустя, если ментальных сил почти не останется, а неприятность всё-таки случится. И ладно бы её - но девчонку, которую Фин потащит через лес... куда? - ответа на этот вопрос девушка пока что не знала.
Почувствовав знакомые вибрации, Фин замерла и дала горлу отдых от пения, прижавшись массивным, заметно потемневшим телом к стволу дерева, прикрыв глаза и терпеливо дожидаясь, пока зелёная бестия всё-таки вернётся на полянку. Миг пришёл, и чудовище двинулось сбоку к двум фигуркам, давая глазам вспыхнуть в ходе концентрации на последней детали, выделяющей едкий и блестящий секрет на лапы. Он выделялся обильно, на каждом шагу капая с кончиков когтей, вызывая лёгкое шипение под ними от прожигаемой травы.
- Ммм... - сладко улыбаясь, протянула Фин. Неспешно отмеряя шаги своими длинными армированными ногами, она неумолимо приближалась, но в её лице не читалось никакой враждебности, явной или скрытой, она была довольна результатом и смотрела с долей то ли благодарности, то ли удовлетворения на более знакомую девушку из пары.
- "И спросил он: "Зачем вся эта боль?"" - счастливая Кель'Финраклир нараспев процитировала строку баллады на Высокой Речи, предшествующую смерти главного героя.

Отредактировано Кель’Финраклир (23-02-2015 15:58:09)

+1

24

Очень быстро маленькая пленница сломалась. Очень быстро поддалась мелкой дрожи, которая мешала размеренно дышать и ровно ступать по лесной земле. Несколько раз приглушенно, сдавленно всхлипывала, отчаянно пряча лицо в ладонях, душа слезы. Огни костра уже перестали откликаться пестрыми бликами за спиной, темнота окружила незаметно, скрывая от глаз и все коварные ловушки под ногами - выглядывающий ли корень, торчащий камень или какую-то ямку. Полукровке было лишь на руку, что девчонка едва что-то разбирала на своем пути - меньше можно было следить, опасаясь потерять добычу, которая внезапно решит кинуться наутек. Разумеется, что ни единого шанса убежать у девчушки не было, зато были все возможности раззадорить инстинкт догнать и умертвить, а не оставить в живых, просто поймав. Зверя слишком долго сводили с ума и ломали, муштруя как охотничью псину, которую придерживали на месте, позволяя пронаблюдать за бегом жертвы, а потом отпускали, науськивая как ту же собаку, требуя настигнуть и быстрее, скорее! И в интересах жертвы, которая предназначалась нынче не Зверю, было вести себя смирно и не вызывать попросту дрожь в ногах, которые с охотой бы рванули в стремительный и короткий бег...
Пропала песня из души и окружения - снова начала просыпаться безумная и всепоглощающая тьма звериной души. Потянулась внутри, зевнула во всю клыкастую пасть, скидывая с себя остатки паутины, которые утихомирили буйство, усыпили всю боль, что теперь возвращалась - наступала неспешно, но неумолимо, подобно вяло текущей лаве, несущей в себе смерть и огонь. И глухое рычание, которое зародилось внутри и сорвалось с губ заставило испуганно дернуться ребенка, обернуться с широко раскрытыми от ужаса глазами.
- Нет, - тяжело вплелось слово в поток рыка, которое словно спешило заявить о возвращении себя, о собственной жизни и пробуждающейся жажды к дикой охоте. И непонятно для кого относились эти слова - служили напоминанием о сделке самой себе или попыткой слегка обнадежить обреченную девчонку. - Не от меня... Умрешь...
Пробужденная тварь внутри взревела кровавой пеленой перед глазами. Как смеют забирать то, что принадлежит Зверю! Горячая от жизни кровь - дань Зверя! Еще живое и бьющееся сердце - дань Зверя! Никому, кроме Зверя не владеть этой душой, она уже собственность! Она была рождена умереть, получить честь попытаться утолить бездну, жаждущую крови!
Так чувствовал себя оголодавший вампир, прикасающийся к нежной шее, в которой пульсировала жизнь для него. Так вскипала кровь оборотня, когда полная луна отражалась в его глазах. И так чувствовала себя Зверица.
Всё внутри взвилось на дыбы, протестуя против потери своей добычи и игрушки. Утробный рев коротко пронзил воздух, зеленая когтистая рука внезапно дернулась к тихо плачущей девочке, впиваясь с силой в плечо... Но безумная тварь внутри внезапно тут же отступила назад от своей жертвы, заставляя вскинуть увенчанную рогами голову кверху, встревоженно прянув ушами. Песня снова была. Зверь внутри не желал убираться прочь и уходить в забвение снова, даже удушливая боль не была причиной погрузиться на короткое мгновение в сладкий сон, ибо что еще неприятного обнаружится после пробуждения?..
Едва сдерживаясь, уже почти переступив грань, которая удерживала от мгновенной игры инстинктами и подаренными природой орудиями убийства, Зверь все-таки подалась в сторону песни, отрезвляя себя всё тем же непрекращающимся рыком, дерущим и пересушивающим горло. Когтистая рука продолжала цепко впиваться в плечо ребенка, угрожая прорваться к коже сквозь тряпки. Но рычание внезапно стихло, когда Зверица замерла, рывком удерживая на месте и девчонку. Белые глаза выцепили нечто, в котором смутно узнавались черты призрачной... Или Смерти?
И как ни ревновала тварь внутри свою добычу, а глядя на исполинское чудовище перед собой внезапно ощутила готовность сделать исключение. Было не по себе, а особенно не нравилось глядеть снизу вверх. В силу невысокого росточка тифлингу не раз приходилось терпеть подобное. Но порой не рост, а выражение глаз и собственная уверенность помогали возвыситься, глядеть уничтожающе, сверху вниз. Сейчас подобного не было. И Смерть неспешно приближалась, не давая ни единого шанса убежать - быть может, у длинноногой тоже есть инстинкты догонять того, кто пытается избежать неприятной участи?
Я могу податься назад, уйти за этот ствол, чтобы избежать удара когтей. Потом - прыгнуть в сторону того ствола, чтобы тут же подняться повыше. Потом перепрыгнуть на соседнее дерево, оно прочное и находится удобно, чтобы перескочить дальше... Всё это я успею, пока она еще не приблизилась слишком близко.
Рука небрежно швырнула жертву вперед, обрушивая девчонку на колени. А потом ноги отступили назад ровно на шаг, Зверь прищурилась, едва склонив голову в признании силы - кровожадная и безумная тварь внутри признавала лишь такой язык, на котором говорили клыками, когтями и прочим оружием. Интересно, что сказал бы хозяин и создатель Зверя, узнав, что его творение так безропотно отдает свой корм невесть кому, пусть даже самой Смерти? Как бы он был недоволен...

Отредактировано Ритца (23-02-2015 22:13:38)

0

25

Слишком приторным было чувства превосходства. В нём всегда оставалось место сомнению, место ощущению, будто бы тебя водят за нос. Очень сложно быть настолько харизматичным лидером, чтобы тебя боготворили. Как правило, каждый человек, эльф или кто-нибудь ещё играет в свою игру со своими интересами и задачами, и будет пытаться в меру своих сил и своего положения перетянуть одеяло на себя, склонить чашу весов в свою пользу. Безропотное подчинение - признак занесённой руки, главное понять, хватит ли у тебя смелости.
Неловко было признавать, что эта тщедушная девчонка - добыча Зверицы, и принуждая отдать добычу, она вовсе не заявляет о своём верховенстве в законе джунглей, а творит что-то иррациональное, лежащее за пределами поступков диких тварей. Приблизившись и припав на покрытое пластинками колено, Фин не без удовольствия прочертила вполне материальные борозды своими когтями в знак доказательства пребывания здесь чудовища, пусть и не слишком-то тяжёлого, но явно гораздо крупнее медведя, учитывая длины и глубину вспаханных линий.
Чуть-чуть вытянув голову в сторону зелёной бестии, Финра издала продолжительный выход со слабым подключением голосовых связок, демонстрируя размер растянутого рта и бездонную глотку, в которую, возможно, была бы не прочь отправить обеих девушек перед собой, одну за другой, не жуя. Затем, убедившись в том, что зелёная бестия не попытается её остановить, слегка хлопнула армированным после трансформации хвостом по земле и приблизилась к жертве, присела на корточки и принялась рассматривать молоденькую девушку, едва-едва касаясь её плеч фантасмагорично ужасным когтями, от которых шёл сладковато-едкий запах палёного сахара.
Финра смачно сглотнула и перевела взгляд на Зверицу, удовлетворённо кивая той и склоняя голову набок, предлагая зелёной бестии высказаться. Девочка уже была укрыта, словно саваном, присутствием монстра, и пусть сама того не понимала, но это было твёрдым гарантом безопасности. Фин начинала медленно восстанавливать связь, пытаясь пробиться в плотно закрывшееся и зажатое ото всех поле девочки.
- Вот и славно, - хищно произнесла Финра, стараясь всё-таки как-то соблюдать маскарад перед зелёной бестией. Эти глупые твари считают, что доброта - это слабость. Покажи подобную слабость - и придётся причинить чудовищно много боли, чтобы твои условия приняли, и то эти самодовольные сволочи будут считать, что это они тебе уступили, а не ты их принудил.
Нет... страх - наше всё. Громкое урчание, донесшееся из живота, язык, мелькающий по губам и предложение:
- Я собираюсь её проглотить. Не успеешь убежать - встретитесь внутри меня. Там можешь делать с ней что хочешь, мне уже не будет жалко, - хищно облизываясь, проговорила Финра. Говорила она достаточно уверенно, немалая её часть рвалась сделать именно так - живьём даже приятнее, несмотря на когти - и более того, не останавливаться на этом, а нанести визит разбойником и устроить себе настоящий осенний пир, этакий праздник сбора урожая... того, за которым отправляют довольно-таки мрачных жнецов.

+1

26

Злость внутри клокотала, очень хотела вырваться на свободу и явить свой оскал, разорвать на бесформенные окровавленные куски всякого, кто усиливает ее. И все-таки Зверь понимала, подобный поступок - приговор себе. Осознавая подобное, оставалось лишь изливать собственную ядовитую желчь на себя саму; потому что уже перетекающее по уровню силы в ярость, это ощущение никак не могло находиться долго в слишком тесной физической оболочке. Она ощущала себя обманутой, потерявшей время; как будто переспала с кем-то, кто позиционировал себя как удалого альфа-самца, но оказался никудышным бревном на деле. Нет, ее уже не особо интересовали интимные игры со смертью, но внутренний протест так и шипел, что обвели вокруг пальца, что подаренная жизнь - ничего особенного, оно то, что уже и так принадлежит... Будь возможность - когти полоснули бы по глотке девчонки, не дав достаться никому, но не было уверенности в собственной целости тогда. И полукровке пришлось отступить назад еще раз, недовольно повиливая хвостом. Эта ночь вышла славным уроком, лишь утвердила в мыслях закон, что только вожаку стоит подчиняться, а собственную добычу делить нельзя ни с кем... Кроме, разве что, с тем же самым вожаком. И Зверь, которая так наивно поддалась сладкому облегчению от песни, усыпившей боль, не менее наивно утвердилась в мысли, что враждебное существо не поступило бы подобным образом. В конце концов, пожелай она сама кого-то поймать, то игралась бы страхом и болью, а окажись желанная добыча раненой - страдания усилились бы во стократ. Хотя... Может, это было ловушкой? Сладким зовом, многообещающей иллюзией, чтобы жертва сама вышла навстречу к хищнику, подставилась под удар и отдала жизнь с блаженной улыбкой на губах, не замечая, что свои же глаза уже покрываются туманной пеленой смерти?
И приглушенно рыча, сдержанно, недовольно, она отступила еще назад, увеличивая расстояние между исполинским чудовищем с маленькой жертвой перед ним и собой. В иное время тифлинг с интересом бы осталась поглазеть как будут расправляться с тем, что отобрали у нее. Но сейчас - уходить. Не прерывая сдержанного рыка, продолжая пилить взглядом, отступать назад и не подставлять спину. И когда происходящее уже отдалилось, полукровка скрылась среди деревьев незадачливым хищником, который остался наедине с двумя голосами голода по собственной глупости - голодом тела и голодом к чужой жизни. Подобное поражение уязвляло Звериное самолюбие, заставляя оскорбленно свистеть по воздуху хвостом в порывистых движениях и продолжать люто ненавидеть всё вокруг, мечтая встретить хоть что-то живое, на чем можно безнаказанно сорваться без риска для своей жизни. И как иронично, что теперь ее желание сбывается, пускай весьма своеобразным способом...
Полукровка напряглась, когда увидела рыжие отблески огня - до лагеря еще было относительно далеко. Ее нервы вообще были на пределе, то и дело она оборачивалась, опасаясь услышать или увидеть приближающуюся тварь по ее душу. И рассмотрев приближающегося одного из новичков с самодельным факелом в руке, лишь остановилась на месте, свистнув в очередной раз хвостом.
- Ты ос-с-ставил кого-то за с-с-себя? - взбешенно пророкотала она, ощущая вскипающий в крови гнев, призыв впиться в глотку врага. Что, он из родной стаи?.. У него нет имени, он никто, а дань должна быть получена! Пусть же иной платит жизнью за ошибку Зверя...
- Нет, - нервно отозвался человек, уже, похоже, не особо довольный от того факта, что отыскал ее. Благодарностью не пахло. - Я долго ждал тебя, а ты не возвращалась, хотя в прошлые разы всё было значительно быстрее. Я боялся, что что-то случилось и решил проверить быстро поблизости, а потом разбудить остальных.
- Ты... - выдохнула тифлинг, не смея поверить в такую глупость. - Ты не знаешь, что водитца в этом лес-с-су и пос-с-смел кинуть вс-с-сех без защиты?
Когда Зверица впервые увидела его в их рядах, то мысленно отметила, что долго парень не проживет. С годами это чувство подводило редко, оставалось лишь гадать как быстро неведомые силы подтвердят ее догадки. Кто же мог подумать, что именно ее собственные когти принесут избавление духу от телесной оболочки?..
В глазах потемнело, а вышколенные годами, десятилетиями мышцы сработали без приказа разума и расчетов, кидая тело в бесшумном прыжке, чтобы даже не дать вскрикнуть жертве, не привлечь лишнее внимание неведомой твари... Рвала плоть полукровка долго, обезумевше, изливая всю свою ярость, которая обжигала изнутри, заставляя представлять собственную кровь алым кипятком. Тифлинг побрезговала вкушать его плоть, даже сердце было оставлено в своем ложе, укрытое решеткой ребер. Растерзав и разодрав теперь безжизненное тело, полукровка равнодушно глянула на творение собственного гнева и безумства, бегло осмотрелась вокруг и заскользила бесшумно дальше, рассчитывая, отыскать стаю целой, пусть и с потерей одного собрата... Кажется, в этой ночи будет зарождено слишком много тайн, которые придется носить у своего сердечка, не открывая никому.
Бестией влетев в свет костра, Зверь выдохнула шумно и легко - все были на месте и живы. Считанные секунды ушли на то, чтобы бесцеремонно пинками поднять всех, начиная с гнома. И не было нужды как-то особенно притворяться, что нынешняя ночка вышла особой - отрешенный взгляд и свежая кровь говорили всё за себя. Тем не менее, тифлинг предпочитала объясниться... Слегка изменив содержание произошедшего.
- За нами с-с-следуют. Какая-то тварь, она... Она выс-с-следила меня, когда я кормилас-с-сь. С-с-сожрала тцеликом девчонку... Тот новый нашел меня и пыталс-с-ся с-с-спас-с-сти, но она порвала и его, я не ус-с-спела помочь.
В знак скорби Зверь склонила голову, ненадолго, тут же поднимая белый взгляд.
- Мы должны уходить. Быс-с-стро. Едем верхом, телега замедлит, а вещей почти нет.
Слишком много вопросов последовало от гнома, который до того махнул рукой, призывая исполнять слова Зверя, скорее седлать лошадей и собирать наиболее важные вещи. Расспросы затрагивали и участь новичка, и встреченную Смерть, а полукровка отвечала как могла, хотя видела, что едва ли гном ей верит... Видимо, настоящий разговор будет позднее, когда они покинут опасное место и скроются за стенами любого из городов. А пока кожа и нутро осторожно теперь припоминают прикосновения тела призрачной и ее песни, вспоминая и сорвавшуюся фразу с губ в порыве страсти. "Я буду тебя искать всегда..."

0

27

В происходящем было нечто действительно страшное, пугающее настолько, что сохранять неравнодушие было очень тяжело. Казалось бы, всё благополучно, но порой исключительная подозрительность заставляет даже казалось бы заурядную ситуацию выглядеть смертельно опасной. Она не могла так легко отпустить добычу, что-то неладное должно случиться!
Финра предупредительно выставила когти, как бы демонстрируя, что девушка просто не сможет сорваться и умчаться, избежав при этом сокрушительного удара когтей, каждый не короче локтя. Всё ещё всхлипывающая и дрожащая от страха, жертва упорно не шла на контакт, и менталистку это слегка беспокоило. Если зелёная и впрямь решила выкинуть какой-то фокус, например, притащить сюда всю свою шайку, то шансов спасти светленькую человеческую девочку не так уж и много.
"Питалась бы она хотя бы рационально, обгладывая каждую косточку..." - с каким-то отчуждённым теплом подумала Фин про незнакомку, полагая, что в таком случае причин спасать девочку практически не было бы. Законы природы сложны в своих исходных формулировках. Не совсем понятно, до какой степени разумная жизнь может мотивироваться ими и оправдывать свои поступки. Если волки убивают, потому что им нужно кормиться мясом, потому что такова их природа, если медведица убивает, защищая медвежат, потому что такова её природа, если в конце концов нападение - лишь способ установить контроль над территорией, что также следует из природы существ... то что, если преднамеренное убийство разумными разумных также следует из их природы? Что, если никакие другие причины не нужны?
Какова природа людей? И следующий вопрос за этим - какова природа зла?
Мысли неслись, словно табун в степи, стуча в висках. Песня смолкла и Фин - как ни старалась - не могла разомкнуть губ или что-то мычать. Почти стеклянным взглядом она провожала уходящую из её жизни зелёную бестию. Между ними осталось много недосказанного - того, что можно бы повлиять на их жизни, если бы они нашли общий язык. Эльфийка была бы рада позвать родственницу с собой, помочь ей разобраться в себе, может быть, Зверица стала бы её маленьким ключиком ко взаимопониманию с людьми, ключиком, которым никогда не станет этот человеческий детёныш, сам-то способный теперь лишь уповать на чьё-либо милосердие.
И всё же зелёная бестия поступила довольно мило, не оборачиваясь и не наблюдая за расправой. Ждать пришлось довольно недолго, недостаточно, впрочем, даже для того, чтобы пленница - а точнее спасённая - успокоилась. Чуть-чуть отстранившись, менталистка продолжала внимательно смотреть на жертву, затем приобняла ту за руку хвостом и двинулась, увлекая девчонку следом.
Они даже не связали её как следует...
Было пройдено не так много в сторону исходного следования повозки - не больше полумили - когда рост начал медленно приходить в норму, а бывшие когда-то твёрдыми, как сталь, наросты и когти отшелушивались и опадали на землю. Вернувшись к своему довольно-таки дружелюбному и совсем неопасному виду, Фин обернулась и дружелюбно подмигнула ещё недавно перепуганной насмерть девочке, затем проговорила с типично эльфийским акцентом:
- Ты теперь одна. Твоя семья мертва. Сочувствую этому. От... про... веду тебя. Куда? - Фин растерянно оглянулась.
Получив в ответ какое-то неразборчивое бормотание сквозь нытьё, менталистка чуть-чуть сблизилась с девочкой телесно. Годы новых практик научили смотреть на жизнь совсем не так, как это прививали в эльфийском детстве, и близость не требовала ничего, кроме желания и осознания необходимости. Подставив своё заметно исхудавшее после трансформаций эльфийское тело, она не без интереса пронаблюдала, как спасённая уткнулась в неё, всхлипывая и плача. Мягкие руки одобрительно похлопали по спинке, а после вытянулись в сторону, спрашивая направление. Получив ответ, Фин крепко взяла девчонку за руку и увлекла за собой вглубь леса, чтобы никому не попадаться на глаза.
И чтобы распевать мантры в полный голос.
Жизнь приходит в твоё тело и покидает его.
Но сама по себе она всегда сохраняется, просто меняет сосуды.
Что бы ни случалось, нужно двигаться дальше. Двигаться и развиваться.
С губ Фин струилась Великая мантра, побеждающая смерть, развеявшая мрак и отчаянье на душе девушки...

...но лишь до той поры, пока бездушная мораль людей не обовьёт её своими щупальцами, высасывая веру, высасывая силы, призывая и требуя страдать и жалеть о потере.
Понять ли бессмертному смертных? Постичь ли смертным бессмертие?
Всё едино. Все мы - часть целого, разные грани, разные аспекты.
Жизнь всегда сохраняется, перетекая из тело в тело.
Отпускай с лёгким сердцем, принимай с благодарностью, не забывай хорошего, прощай и отпускай плохое.

Отпускай с лёгким сердцем...
Всё же призрачная грусть ещё витала на душе у Фин, остаточная слабость от чувства недосказанности, превозмочь которое несколько лет было выше её сил. Но время неумолимо и стирает всё. Оно - единственный хищник, от которого не возможно убежать. Никогда.

Отредактировано Кель’Финраклир (25-02-2015 21:49:30)

+1


Вы здесь » ~ Альмарен ~ » ПРОЧИТАННЫЕ И ЗАБЫТЫЕ РУКОПИСИ » Чужая кровь